-- Вы хотите сказать...
-- Только то, что англичане любят, чтобы на их языке выражались правильно,-- поспешно заключил он и отошел с любезно-дипломатической улыбкой.
Я понял и рукопись отобрал обратно. А через день она в хорошем переводе и в двух экземплярах была мною вручена для передачи Уэллсу -- одна копия С.Ф. Ольденбургу, к которому я лично занес ее на квартиру в Академию наук, другая -- М.И. Бенкендорф, во "Всемирную литературу". Полагаю, что, отправленные такими путями, рукописи не могли не дойти по назначению.
А на банкете, заключая его председательским словом, A.M. Горький выкинул еще новую штучку.
-- Мы тут много наговорили,-- сказал он,-- и нужного, и ненужного. Наш гость разберется в этой куче и, быть может, найдет в ней жемчужное зерно. (NB. Недурно и для ораторов банкета, да и для Уэллса, произведенного председателем в дурака-петуха из крыловской басни!) А еще я замечу вот что. Из речей некоторых ораторов выяснилось, что они недовольны революцией. Между тем эти ораторы сами недавно делали революцию... Так не делали бы!
И, быстро повернувшись, пошел, как ни в чем не бывало, прочь от стола, прежде чем ему спохватились ответить. С мест, занятых свитою, послышалось подобострастное хихиканье.
Впрочем, последнее слово осталось все-таки не за ним. Его произнес -- тихо, но внятно среди всеобщего молчания, на весь зал,-- сидевший, места через два или три от меня, пожилой литератор-критик, смирный человек, известный кротостью своего нрава, в жизнь свою мухи, вероятно, не обидевший и, бывало, приводивший все редакции в отчаяние безмерною снисходительностью своих благожелательных рецензий...
Но это последнее слово, неожиданно сорвавшееся с уст столь вежливых и ласковых, прозвучало уже настолько выразительно, что повторить его печатно я не нахожу удобным.