-- Александр Валентинович! -- окликнул меня молодой женский голос.
Гляжу: с одной скамьи у пребезобразного памятника Пржевальского с его мохнатым верблюдом поднялась и направляется ко мне белая фигура, одетая по новой моде пролетарски франтящего Петрограда: юбка по колено, белая шляпа-повязка, самоделка, коробком, сотрясающиеся бескорсетные перси. На руках -- пакет с младенцем.
-- Вы?
-- Как видите. Не ожидали?
-- Да -- однако, переменились же вы!
-- Да... знаете, жизнь-то летит... вот, между прочим, замуж вышла...
Это "между прочим" прозвучало восхитительно, и вообще мудрено было признать прежнюю скромную, изящную барышню, с потупленными васильковыми глазками в этой развязной молодице, с смелым прямым взглядом, который говорил без слов: "Мы, брат, всякие виды видали, и нас теперь уже ничем не испугаешь и не смутишь..."
-- Поздравляю... Кого же это вы осчастливили, "между прочим"?
-- А вот... вы его видели однажды...
Она кивнула в сторону скамьи, ею оставленной. Я пригляделся -- там сидел, уперши руки на широко расставленные колени, тот самый круглолицый, круглоглазый, толстогубый Миша, с которым полтора года тому назад я встретил ее на трамвае. Теперь он, видимо, процвел, потому что выглядел уже совершенным пролетарским франтом; весь так и сиял в новенькой коже. Заметив, что я смотрю на него, встал и раскланялся, в довольно комическом смешении конфуза с самодовольством...