Поищем современного ответа на старый некрасовский вопрос.
Интеллигенции живется нестерпимо скверно. Не жизнь, а медленная смерть для каждой отдельной личности, быстрое вымирание для класса. На общем собрании Дома литераторов, последнего сравнительно независимого союза интеллигентных сил Петрограда (не смешивать с Домом ученых и Домом искусств), председатель, академик Н.А. Котляревский, огласил некролог 250 сотоварищей наших, погибших за 2 с полов<иною> года жертвами голода, холода, непосильной физической работы, тюрьмы, тифа, расстрела, самоубийства. Список этот был в свое время опубликован в петроградском "Вестнике литературы" А.Е. Кауфмана, единственном периодическом издании, как-то умудрившемся влачить нейтральное существование под ревнивым и всеуничтожающим "недреманным оком" советской цензуры, твердо зазубрившей к руководству своему лишь одно беспощадное правило: "Кто не с нами, тот против нас". Теперь угрюмый синодик избиенных литераторов увеличился еще доброю сотнею покойников; в числе их обозначаются такие имена, как расстрелянные поэт Гумилев, профессора Таганцев, Лазаревский и Тихвинский, самоубийца А.Н. Чеботаревская, уморенный голодным истощением лучший наш поэт Александр Блок, В.Г. Короленко, только что упомянутый А.Е. Кауфман, скончавшийся от грудной жабы, нажитой в беспрестанных волнениях и хлопотах за погибающих от голода и Чрезвычайки собратьев.
Рабочим в Советской России, хотя она и величается "рабоче-крестьянскою республикою", живется тоже безрадостно. Кормят их усердно, но не материальною пищею, а больше лестью да обещаниями, исполнимыми "после дождичка в четверг", да неутомимым красноречием товарища Анцеловича, давно уже заслужившего от рабочего класса прочную репутацию "надувалы". От работы они совершенно отбились, за техническою невозможностью работать. Дельное большинство тоскует по правильном труде; бездельное меньшинство развращается с каждым днем все больше и хуже, погружаясь в праздно политиканствующее хулиганство. Число рабочих уменьшается с поразительной быстротой, обгоняя общее уменьшение населения. Когда в Петрограде было 2 1/2 миллиона жителей, в нем считалось 400--450 000 рабочих, почти 20 проц<ентов> населения; теперь в нем на 600--700 000 жителей (офицальная цифра, в действительности меньше) только 20--30 000 рабочих, т.е. от 3 до 5 проц<ентов>. Население уменьшилось на три четверти, число рабочих в 15--20 раз. Значительную часть их уничтожила страшная смертность -- война, эпидемии и туберкулез, свирепо развившийся на почве общего голодного изнурения. Некоторую часть поглотила колоссальная бюрократия "рабоче-крестьянской республики". Главная же, подавляюще численная масса исчезнувших из Петрограда рабочих просто "ушла в разброд": сбежала из города, где нечего делать, домой в деревню, к земле, поворотила обратно в мужичество.
На солдатчину советское государство тратит чуть не все средства, которые успевает награбить. Однако красный гарнизон Петрограда в зиму 1920--21 гг. голодал, холодал, нищенствовал по улицам и частным квартирам, был оборван, разут, недоволен, ворчал, шумел. Власть считала его настолько ненадежным, что, когда в феврале, перед Кронштадтским восстанием, вспыхнули рабочие беспорядки на Балтийском заводе, на табачном заводе Лаферма и на Трубочном, первым распоряжением Смольного было -- не выпускать красноармейцев из казарм на улицу и для того окружить их верною советскою опричниною -- "красными курсантами" (юнкерами). В матросских казармах 2-го балтийского и гвардейского экипажа у спящих рядовых ночью были выкрадены штаны и обувь, возвратившиеся на место, как скоро был выяснен безоружный характер рабочего движения. А, когда оно замерло, из финляндских казарм, соседних с моей квартирой и близких к местности беспорядков, приходили ко мне красноармейцы и тосковали, что эти тревожные дни им пришлось просидеть под стражею, разутыми и, главное, не зная, где находится их цейхгауз,-- безоружными. "А то, мол, мы бы себя большевикам показали!" Ну, в это-то,-- что показали бы себя,-- я плохо верю, потому что вся эта недовольная красноармейская масса не имела даже и тени организации и с большою подозрительностью относилась ко всякой внешней попытке организовать ее, не доверяя никаким партиям, ничьей пропаганде. То же самое ведь было и в Кронштадте. Арестованный в самом начале Кронштадтского восстания, я сидел на Шпалерной с множеством кронштадтцев, и все они на расспросы мои одинаково отрицали ту мнимую пропаганду эсеров и меньшевиков, на которую сваливали вину восстания большевики:
-- Никаких эсеров и меньшевиков мы не видали и не слыхали, да и ни за кем не пошли бы, если бы самим от этих окаянных не стало тошно...
Заключенные рабочие-балтийцы также настаивали на совершенно самостоятельном происхождении и развитии своего движения, независимом от противобольшевистских партий. А финляндские красноармейцы в один голос твердили, что рады-радехоньки были бы, если бы между ними нашелся опытный организатор, но своего не оказалось, а чужаков они к себе не пускали, опасаясь, не налететь бы на провокатора Опасение вполне естественное и извинительное в городе, где на 10 человек приходится один шпион.
Итак, всюду недовольство, ненависть, презрение, отвращение, проклятия. Между тем власть большевиков, насквозь прогнившая, трупная, разложившаяся власть, сама удивляющаяся своему существованию, держится,-- и даже побеждает, крепнет. Что за чудо? Не одними же "красными курсантами" спасается "социалистическое отечество"? Штыки у них крепкие, неразборчивые и безжалостные, но ведь на одних штыках среди всеобщего недовольства, казалось бы, не усидишь. А они сидят.
Причин к тому очень много, но я остановлюсь только на одной, которую, по-моему, еще очень мало замечают или, замечая, придают ей меньше значения, чем она заслуживает.
Большевикам не удалась ни одна из их сознательных социальных реформ, но в высшей степени удалась одна, бессознательная. Они ее не чаяли, не гадали и, уж, конечно, в качестве марксистов, принципиально никак не желали, не могли желать. Однако теперь именно она значительно облегчает их положение, особенно в городах, а из городов, особенно в Москве и Петрограде. А именно: они, ревностные истребители старой буржуазии во всех разветвлениях третьего сословия, теперь поставлены в необходимость убедиться, что совершенно напрасно тратили силы свои, истребляя неистребимое. Потому что, как раз процессом-то истребления, вооруженного девизом: "Грабь награбленное", большевики незаметно создали новый средний класс, новую буржуазию, судьбы которой тесно связаны с их судьбами. И,-- по историческому правилу, что средний класс всюду составляет лучшую опору правительств,-- она уже становится оплотом советского государства,-- оказавшегося отнюдь не социалистическим, не рабочим, не крестьянским, но просто полицейски-хищническим. Грабеж имуществ рухнувшей империи и старой буржуазии, спекуляция при чудовищном падении денежного курса и таком же чудовищном росте вещевых ценностей, бюрократическое взяточничество и хищничество, совместительство многих должностей и доходностеи в одном лице (так называемая "хамтура"), контрабанда, тайная игра на валюте и пр. образовали новый пласт зажиточного обывательства, которому совершенно невыгодно падение большевиков. Бессознательные творцы этого пласта, большевики, сознательно отнюдь ему не мирволили. Напротив!-- ведь официальное название страшной Чрезвычайки -- "Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности", а спекуляция и преступления по должности суть главные орудия населения новой буржуазии. Число ее расстрелянных и тюрьму изведавших зиждителей, конечно, значительно меньше, чем число погибших и пострадавших за контрреволюцию, однако очень крупно и выражается в тысячных цифрах. Но, выдвигаемая не искусственным умыслом, а естеством жизни, она оказалась непобедимою и, в конце концов, восторжествовала,-- заставила-таки коммунистическую власть признать ее, если не de jure, то de facto {Юридически... фактически (лат.).}. Настолько, что, когда голод принудил большевиков капитулировать перед "свободой торговли", то "свободная торговля" возвратилась в Петроград исключительно в форме разрешенной спекуляции и вместо ожидаемого падения цен взвинтила их до баснословия. И ни для кого не было тайною, что огромное большинство продуктов поступает на рынок из правительственных складов, обираемых советскими служащими, верными коммунистическому призыву "грабь награбленное". Коммуна ограбила частную собственность, чиновники коммуны грабят ее самое.
Новобуржуазный класс, многочисленный и крепкий, тоже весьма и весьма не прочь ругать и клясть большевиков, от которых он немало натерпелся в период своей формировки, еще терпит да и будет терпеть, пока окончательно не сделается хозяином положения. Однако за исключением весьма немногих своих представителей,-- из людей старого закала, движимых религиозными побуждениями,-- никогда он не выступит против большевиков активно,-- разве лишь под какую-нибудь совершенно непоколебимую гарантию своей амнистии и бытовой неприкосновенности. Потому что он слишком хорошо понимает, что всякая перемена правительства, за исключением анархической, для него буцет равносильна требованию к отчету во всей той собственности, которою он ухитрился завладеть при власти, частную собственность отрицавшей. К анархии же он разделяет страх всего остального населения, как к такому решительному углублению принципа "грабь награбленное", когда не то что имущества лишишься до последней нитки, но и головы на плечах не убережешь. Эта уверенность населения, что следующей ступенью революции должна быть непременно анархия, эта боязнь, что между падением большевиков и водворением нового правительства окажется промежуток полного безвластия, и город, хотя бы на короткое время, очутится в руках анархической черни, парализовали много проектированных заговоров и инсуррекций, имевших полные шансы на первый успех, но не располагавших достаточными силами, чтобы немедленно заменить диктатуру большевиков своею диктатурою.