-- Ну еще бы!
-- Ну, мир велит -- делать нечего, надо слушать, мир не перекричишь. Опять же, графине [Т.е. Софье Андреевне Толстой.] было угодно. Потешь, говорит, мужичков! Поди в ктиторы! Ну, знаете, графиня наша властная: что скажет, воля ее -- закон!
-- Так, так... слыхали, слыхали...
-- А что ктиторской обязанности касающе -- доложу я вам, сударь мой, самая она неприятная и ответственная. И совершенная ваша правда: решительно от Церкви отлучиться нельзя. Потому, понимаете, свечная выручка, храмовые вклады, переходящие суммы...
-- Но вы же сказали: вам молодые графы помогают?
-- Да -- что! Какая от них помощь! Пустая публика! Куда они годятся! Одна канитель!
Даже сконфузил меня: не рад, что заговорил! Вот уж не ожидал, чтоб Лев Николаевич мог так резко отзываться о своем потомстве. А он-то честит, он-то, знай, честит.
-- От них,-- говорит,-- имению одно разорение и беспорядок. Все врозь тащат. У меня по графине Марье Антоновне сердце убивается. Оставят ее сынки да внучки нищею на старости лет.
-- Виноват,-- говорю,-- как: Марье Антоновне? Графиню же Софьей Андреевной зовут?
-- Кто это вам сказал? Никогда ни Софьей, ни Андреевной не была -- отродясь Марья Антоновна!