Так как "Борьба за престол" -- прежде всего историческая хроника, в которой авторский произвол связан условиями летописных данных и характером века, то обычная Ибсену учительность творчества, обязанная на этот раз считаться с внешними рамками исторической были, не выдерживает в "Борьбе, за престол" той прямолинейной и, по правде сказать, скучной символической категоричности, с которою классифицируются пьесы Ибсена о нашей современности.
Написанная в манере исторических хроник Шекспира, а еще вернее будет сказать -- в манере отражения этих хроник в трагедиях Гёте, "Борьба за престол" для читателя XX века, несомненно, много интереснее своих бессмертных образцов, и, хотя действие пьесы развивается в XIII веке, люди ее близки нам столько же, как люди "Столпов общества", "Дикой утки", "Маленького Эйольфа", как "Строитель Сольнес" и в особенности "Джон Габриэль Боркман".
Эту последнюю пьесу обыкновенно классифицируют как трагедию старости. "Борьба за престол" с могущественным центральным фокусом ее в мрачной фигуре ярла Скуле -- также трагедия старости. И обе трагедии развиваются на одной и той же почве -- исторического честолюбия. Великий финансовый король, Джон Габриэль Боркман, и великий средневековый воин и политик, ярл Скуле -- соколы одного гнезда. В XIII веке Джон Габриэль Боркман пробивался бы мечом и интригами либо к норвежской короне, либо к кардинальской шапке ("Человеком всеобъемлющей власти может быть только король или священник",-- говорит Ибсен устами епископа Николая Арнессона); в XIX и XX веке ярл Скуле директорствовал бы в могущественном банке или был бы министром финансов и -- по всей вероятности, кончил бы, как Джон Габриэль Боркман,-- запятнанным миллионной) растратою, подсудимым, опозоренным, бессильным к возрождению, задыхающимся от бездействия, в сознании неоконченности своих задач, несчастнейшим из несчастных стариком. Своего рода -- Прометеем на скале с коршуном, терзающим печень титана, с морским раком, приползающим кусать его закованные ноги, но -- без надежды, что придет некогда на выручку спаситель Геркулес, и без утешения, что в прошлом осталась великая победа над божеством. И Скуле, и Джон Габриэль Боркман -- Прометеи-неудачники. Они не похитили огня с Олимпа и не облагодетельствовали им рода человеческого. Их подвиги были остановлены и пресечены в замысле. И главная мука их не те позоры и преступления, в которых им приходится пресмыкаться, но -- великая скорбь, великий гнев и великий стыд неосуществленного намерения. Сознание сверхчеловечества, разрешившегося впустую, мощной и даровитой жизни, результатом которой остается даже не минус, а просто -- огромный исторический нуль.
При всем родовом сходстве между ярлом Скуле и Джоном Габриэлем Боркманом есть между ними и резкая видовая разница. И заключается она в том, что у Скуле -- нет своей "королевской идеи" и он должен с унижением заимствовать ее у своего вечно счастливого противника, Гокона Гоконсона. Наоборот, у Джона Габриэля Боркмана его "королевская идее" не только ясна и полна, но облечена в стройную программу, в логическую систему, которая была бы неотразима во всяких других руках, кроме самого Боркмана, пропустившего свое время и возможность действовать. У Боркмана есть королевская идея, но нет королевских сил. У ярла Скуле есть королевские силы, но нет королевской идеи. Соуса из зайца нельзя сделать, не имея зайца: это -- судьба Скуле. Но и заполучив зайца, нельзя превратить его в соус без огня, очага, кастрюли и пр.: это -- судьба Боркмана. На кухне жизни Скуле годами кипятил какую-то бесполезную и неблаговонную, часто преступную и кровавую бурду, пытаясь сварить заячий соус без зайца. А Боркман -- шестнадцать лет просидел с мертвым, мерзлым зайцем в руках, покуда сам не замерз в лесной ночи, в которой мороз воздуха работал заодно с морозом житейским.
Вторая огромная разница между положением Джона Габриэля Боркмана и трагедией ярла Скуле: падение первого случайно -- оно обусловлено "бабьей историей" и предательством со стороны верного друга; падение Скуле стихийно -- оно обусловлено соперничеством с человеком судьбы, счастливцем из счастливцев, избранником из избранников,-- если позволите так выразиться, расовым королем; "королевская идея", которой так недостает ярлу Скуле, рождается в уме и высказывается языком Гокона Гоконсона как самая простая и обыкновенная мысль, и за осуществление ее этот живой полубог принимается, как за привычное и обыденное дело.
-- Норвегия была государством,-- теперь она должна стать народом.
Скуле. Что? Соединить дронтгеймцев в один народ с виквэрингами? Всю Норвегию? Это невозможно! Об этом не слыхано в истории Норвегии.
Гокон. Для вас -- невозможно, потому что вы в состоянии только повторять историю; но для меня это настолько же легко, как -- соколу пронизывать тучи на небе.
Говоря о пьесе, основной мотив которой -- борьба за государственную власть, а главный герой -- узурпатор, немыслимо не вспомнить великих предшественников "Борьбы за престол" -- "Макбета", "Короля Джона", "Ричарда II", "Генриха IV", "Ричарда III", пушкинского "Бориса Годунова", "Mindowe" Ю. Словацкого. Но в первую голову, конечно, "Макбета", с которым пьесу Ибсена сближает и дикая первобытность средневековой эпохи, выделяющей сумерками своими пожар действия, словно зловещие вспышки нездоровых и злобных болотных огней. Однако я воспользуюсь "Макбетом" не для параллели между таном Кавдорским и ярлом Скуле, как ни легко она напрашивается под перо, но -- для Гокона Гоконсона. Последний у Ибсена та же фигура в действии, что у Шекспира в зародыше и программе -- Малькольм, законный наследник убитого Дункана и будущий преемник побежденного Макбета на троне Шотландии. Гокон Гоконсон целиком родился из знаменитого диалога между Малькольмом и Макдуффом. Это -- излюбленный Средневековьем тип допарламентского короля по природе, короля Божьею милостью, которая, однако, сказывалась не наследственностью, но избранием ловкого и непреклонного стоятеля за единство власти, за "мир Божий и дворянский", естественного врага феодалов, собирателя земли, строителя полицейского государства.
В нем слышны силы английских Генрихов, планы Людовика XI, системы собирателей земли русской -- наследников Калиты. Умеренный и безжалостный, не знающий ни личной злобы, ни личной доброты, безлюбовный, отрекшийся от уз родства и связей дружбы, властелин-династик, весь ушедший в задачи своего исторического честолюбия, Гокон Гоконсон очень напоминает нашего Ивана Третьего -- кстати, такого же разностороннего счастливца и удачника, как Гокон, во всех молодых путях своих. Самая борьба между победоносным Гоконом и побежденным Скуле похожа на борьбу московской государственности с удельными претензиями, с соперничеством Твери, с вечевыми республиками Новгорода и Пскова. Загляните в "Северные народоправства" Костомарова. Вы не найдете в них фигуры, равносильной ярлу Скуле. Впрочем, в драматургии у нас еще блаженной памяти Кукольник пытался сделать что-то вроде "претендента на престол" из князя Даниила Холмского. Но Го кон Гоконсон так и глянет на вас со страниц великолепной книги Костомарова очами спокойного, вежливого и беспощадного Ивана Васильевича -- сверхчеловека, очутившегося вне добра и зла и равнодушно фехтующего ими обоими без всякого различия, потому что царственная властность поглотила в нем нравственность и историческая задача подменила действительность текущей жизни.