Прорывы аристократических капризов, столь частые у Ибсена, свойственное ему славословие здоровой, торжествующей породы ницшевских "белокурых сверхлюдей", в честь которой во "Враге народа" льются дифирамбы доктора Штокмана и благородство которой не может будто бы улечься в этические рамки буржуазной демократии ("Росмерсгольм"), довели Ибсена в "Борьбе за престол" почти что до апофеоза королевской расы, до признания в ней каких-то особых мистических сил и счастливых озарений, недоступных обыкновенным смертным. Мы видели выше "королевскую идею" Гокона Гоконсона. Нельзя сказать, чтобы идея сделать государство народным звучала уж очень великим и редкостным откровением -- тем более в стране с извечно демократическим настроением, как Норвегия. Однако по воле Ибсена все, внемлющие планам Гокона, начиная с умного Скуле, изумляются ему как сверхъестественному глаголу какому-то. Скуле на первых порах даже думает, что в Гокона вселился черт-искуситель, и лишь впоследствии доходит до убеждения, что в нем говорила "королевская идея", не понятная людям, рожденным "быть первыми помощниками короля, но не королями". Для XIII века идея о слиянии государства и народности воедино, пожалуй, действительно не совсем обыкновенна. Но пьеса Ибсена была писана для читателей и зрителей века XIX, когда идея эта стала не только общим местом, но даже отжила свой век, и там, где на смену ей выступает идея классового единства, государственный национализм давно уже успел принять окраску злобного реакционерства. Поэтому вся эта запоздалая на 600 лет полемика из-за "королевской идеи" Го кона Гоконсона звучит в ушах наших странным, условным пережитком. Неудачная попытка Ибсена реабилитировать мистические начала аристократической монархии представляет отрицательную сторону его пьесы.
В пьесе Ибсена разницу между "настоящим" и "не настоящим" помазанием в короли определяет гроб св. Олафа: Гокон Гоконсон удостоился благословения этою святынею, а Скуле -- нет. И вот, в конце концов, покойник -- тоже в свое время собиратель земли, как Гокон Гоконсон,-- уничтожает и обесценивает все победы Скуле. Ярл стал королем, но -- в действительности -- он стал лишь атаманом колоссальной шайки высокопоставленных и низкорожденных разбойников, Wolfsbaelge, удаль которых он должен покупать разбойничьими же милостями: "Кто убьет помещика, да будет сам помещик; кто убьет судью, будет сам судьею на месте убитого". Король по имени, по наряду, по всей видимости, Скуле фактически -- в полной зависимости от своих победоносных орд, в зависимости утомительной и, позорной.
-- Как я устал, как я смертельно устал!-- тоскует Скуле в монологе после своего королевского пира, имеющем для "Борьбы за престол" такое же важное, решающее и разграничительное значение, как знаменитый монолог Генриха IV или в "Борисе Годунове" -- "Достиг я высшей власти".
Подобно Джону Габриэлю Боркману, подобно строителю Сольнесу старый Скуле хорошо понимает, что старость сама по себе бессильна, если не опирается на юность, ей сочувствующую, ей доверяющую. Иначе ее раздробит волна другой, враждебной юности, идущей на смену. К Сольнесу в защиту от грозного сменщика Рагнара пришла -- "юность на юность" -- прелестная Гильда Вангель: она не спасла строителя Сольнеса, обреченного на гибель концом эпохи своей, но заставила его умереть красиво -- достойно своего величия и великим запечатлеться в памяти людей. Джон Габриэль Боркман взывает о союзе к сыну своему Эргарту, но тот, равнодушный счастливец, катит себе мимо в возке с серебряными звонками, где обнимает его любимая женщина-вакханка и уже наготове обниматься выжидательно сидит другая. Боркман XIII века, Скуле счастливее своего alter ego {Второе я (лат.). } в XIX веке. Судьба как бы услышала его неугомонные клятвы, что -- будь у него сын -- он успокоился бы в своей династической гордости, он передал бы свою королевскую мечту и взятую взаймы идею сыну. Нашелся сын -- и какой сын! Такие дети бывают только у претендентов на престол, во втором поколении узурпации, созданные как бы специально для того, чтобы хищным клювом и острыми когтями защищать и умножить добычу власти, которую завоевали отцы. Подобно Генриху V, сыну Болингброка, или Перси, сыну Нортумберланда, подобно Федору Борисовичу, сыну Годунова, Петер, сын Скуле, блистательный сокол, сразу и деятельно поверил в отца своего, в свою династическую миссию и в ту "королевскую идею", которою проникся Скуле, позаимствовавшись ею от Гокона Гоконсона. И тут Ибсен не забывает подчеркнуть подготовленность Петера к восприятию "королевской идеи" аристократическою эволюцией. Петер сразу схватывает мысль о государстве-народе, которая в устах короля Гокона показалась ярлу Скуле чертовскою, а в устах короля Скуле показалась бессмысленною небылицею ярлу Павлу Флиде.
Но союзы старости с юностью непрочны и опасны, потому что это -- сочетание прошлого с будущим, а звено настоящего выпало, и его не имеют и не хотят найти обе союзные стороны. Для старости настоящее -- остатки прошедшего, для юности -- только опорная точка для того, чтобы оттолкнуться веслом и поплыть в будущее. Гильда своим ужасным очарованием, своею смертоносною влюбленностью заставила Сольнеса преодолеть страх головокружения и взойти на высокую башню, воздвигнутую строителем гениальным, но слабодушным. Но на высоте у Сольнеса все-таки закружилась голова, и он рухнул вниз и улегся на земле окровавленным трупом. Петер -- Гильда для Скуле. Он против Го-кона -- это именно "юность на юность". У него нет традиций в прошлом, которые вяжут волю Скуле, настоящее для него -- лишь материал для созидания будущей башни, откуда он увидит "прелесть земли и все царства земные". Его мысль переходит в дело с быстротой молнии, почти бессловно. Если идея воспринята им, он сразу становится ее максималистом. Как скоро такою идеей сделался для Петера "король-отец" в величии исторической задачи создать народное государство, он жертвует для нее всем существом своим с быстротою и полнотою истинно северной юношеской решимости, так хорошо знакомой нам, русским людям смутных времен. Он носит рясу. Но -- отцу нужен гроб св. Олафа. Сын становится святотатцем: силою отнимает он мощи у монахов и приносит их во дворец.
-- Твоя вера в меня воплотилась в грех!-- вопит отчаянный Скуле, подавленный подвигом союзника-сына.
Фанатик отвечает:
-- Все за тебя! И Богу с этим нечего поделать, как только махнуть на грех мой рукою.
Скуле. Я обещал Ингеборг, что он останется чистым и невинным, а он издевается над небесами!
С тою же стремительностью бросается Петер в предприятие -- убить сына короля Гокона. И здесь уже сам Скуле не властен остановить сына своего, как вождь партии бывает бессилен остановить партию, которая успела шагнуть дальше его первоучительства. Чтобы спасти сына от нового преступления, Скуле решается на великое самопожертвование: лишенный материального королевства, он теперь снимает с себя королевство нравственное. Он признается Петеру, что пресловутая королевская идея, за которую тот уверовал в него и готов положить душу свою, не -- его, но Гокона.