А мнѣ -- вмѣсто отвѣта -- въ зубы. Молча. Сразу -- справа и слѣва. Наотмашь, муслаками кулаковъ. Только искры изъ глазъ посыпались.
Ну, значитъ, плохо мое дѣло,-- попалъ я на серьезный народъ и готовятъ мнѣ расправу серьезную.
Вывели на Соборную площадь. Гляжу: тутъ и Генрикъ Ользенъ, и Кристенезеръ, и всѣ наши, которые ходили съ краснымъ флагомъ и пѣли революціонныя пѣсни, подъ стражею. Народа на площади, кромѣ насъ и солдатъ, ни души. Всѣ ставни закрыты. Страшно стало. Боялся, не вздумали бы пороть нагайками.
Не долго держали въ недоумѣніи. Тамъ у насъ въ Я. на Соборной площади канава есть, довольно глубокая, почти рвомъ ее назвать можно. Берутъ насъ, рабовъ Божіихъ, и ставятъ рядомъ -- всѣхъ тринадцать -- на край этой самой канавы, спиною къ ней, а передъ нами вырастаютъ христолюбивые воины съ ружьями... Я къ Ользену:
-- Генрикъ, что это?
А у него языкъ отнялся, и только изъ одного угла рта слюна течетъ свѣтлая, длинная.
Я къ Кристенезеру. А онъ гладитъ самъ себя по мѣховой шапкѣ, будто по волосамъ, и колѣни у него гнутся, какъ лайковыя или ватныя. И когда я увидалъ это, что у Кристенезера ватныя колѣни, напалъ на меня ужасъ. Кто-то подходилъ, что-то говорилъ. Ничего не понимаю, ничего не помню, ничего не вижу, ничего не слышу, и потомъ сразу -- тьма. Такъ и не видалъ и не слыхалъ, какъ меня разстрѣляли, и сталъ я, въ нѣкоторомъ родѣ, покойникомъ, по крайней мѣрѣ, офиціальнымъ.
Очнулся я: темно, тяжело, холодно, страшно холодно отъ холода, должно-быть, и очнулся-то. Лежу на спинѣ, и глыбы или бревна на мнѣ какія-то навалены. Шевельнулъ рукою -- чью-то руку встрѣтилъ, шевельнулъ ногою -- чья-то нога. Вглядываюсь -- Кристенезеръ на мнѣ лежитъ, этакъ наискось, холодный. Я въ самомъ низу, а они всѣ на мнѣ, всѣ двѣнадцать, какъ бревна. Брр... У васъ, помнится, коньякъ бывалъ хорошій?
-- Коньяку, къ сожалѣнію, нѣтъ, а вотъ -- vieux marc.
-- Давайте, все равно. А то у меня, когда я это общество милое припоминаю, зубки начинаютъ постукивать и голосъ срывается. Да-съ, двѣнадцать. Руки, ноги переплелись, какъ стропила или балки какія-нибудь, и сквозь нихъ, какъ въ колодезь, прямо мнѣ въ глаза съ неба зеленая звѣзда свѣтитъ. Ощупался, чувствую, что сильно раненъ, крови вышла уйма, слабость страшная. Соображаю, почему я живъ? И прихожу къ такому убѣжденію, что, вѣроятно, въ моментъ разстрѣла я не выдержалъ нахлынувшаго на меня ужаса и упалъ въ обморокѣ, а солдаты, по ранамъ моимъ, приняли меня за убитаго и спустили въ ровъ. Почему насъ не зарыли, это я потомъ доподлинно узналъ. Вѣдь, на завтра-то, помните, было Рождество. Такъ вотъ и изобрѣли для преступныхъ обывателей Я. этакую милую моральную казнь: у всѣхъ, моль, людей праздникъ, а у васъ, крамольниковъ, пусть мертвечина среди города валяется, любуйтесь трупами разстрѣлянныхъ согражданъ вашихъ, да поучайтесь, поминая четыре свободы. Устроилъ, скотъ, я-цамъ хорошую елку, нечего сказать!.. Ну, попадись онъ мнѣ когда нибудь въ руки!.. Я вашего vieux marc, извините, еще хвачу.