Что раны мои не смертельны и, вѣроятно, даже не опасны, я опредѣлилъ по самочувствію сразу -- лишь бы мнѣ выбраться изъ ямы на свѣтъ бѣлый! Я больше боялся, не замерзнуть бы мнѣ. Морозъ стоялъ не такъ, чтобы большой, но, знаете, лежу на стылой землѣ, неподвижное положеніе, да покойники эти окоченѣлыми бревнами на меня навалились. Сталъ изъ-подъ нихъ выбираться. Ужасъ. Кажется, никакую другую тяжесть въ мірѣ не труднѣе сбросить съ себя, чѣмъ мертваго человѣка. Точно держать тебя: нашъ! оставайся съ нами!.. Карабкался я, карабкался. И страхъ-то, понимаете, и отвращеніе-то у меня къ нимъ, и жаль ужасно, сердце надрывается жалостью. Вѣдь, какъ хотите, всѣ друзья-пріятели были, вмѣстѣ политику нашу маленькую разводили, вмѣстѣ въ кнейпу ходили пиво пить. И всѣхъ -- ни за что! Двѣнадцать! Шутка сказать! Какіе они, къ чорту, революціонеры были? И меня-то -- истинно говорю вамъ -- настоящимъ революціонеромъ только яма эта сдѣлала, да ночь, когда я, замерзающій, неповинно истекающій кровью изъ четырехъ сквозныхъ ранъ, разсматривалъ зеленую звѣзду на черномъ небѣ, сквозь плетень изъ рукъ и ногъ моихъ окоченѣлыхъ друзей. Вы хотѣли что-то спросить?

-- Я немножко удивляюсь: какъ вы ухитрились выбраться изъ-подъ двѣнадцати труповъ, не надѣлавъ страшнаго шума? Вѣдь это все равно, что разсыпать полѣнницу дровъ.

-- Ну, нѣтъ, не такъ громогласно. Но, конечно, былъ шумъ.

-- А какъ же часовые-то? Или ихъ не было? Не могу себѣ представить, чтобы къ трупамъ казненныхъ не поставленъ быль караулъ.

-- Были часовые, цѣлыхъ два. Только, должно быть, не очень-то веселое это занятіе -- караулить ночью тринадцать разстрѣлянныхъ покойниковъ. Словомъ, когда я выползъ изъ канавы, то на площади часовыми и не пахло, и только на паперти соборной побрякивало ихъ оружіе. Подъ покровъ святыни спрятались, голубчики!. Я, какъ ужъ какой-нибудь или ящерица, проскользнулъ въ переулокъ,-- патруля посчастливилось не встрѣтить. Городишка маленькій, знаю я его наизусть,-- каждую щель и лазейку,-- какъ свои пять пальцевъ. Десять минуть спустя я былъ въ теплѣ и у добрыхъ друзей. А на завтра тѣ же самые друзья вывезли меня изъ Я. въ стогѣ сѣна, какъ нѣкогда Бакунина изъ Болоньи. Покуда не закрылись мои раны, я отлеживался на одной мельницѣ, верстахъ въ 50 отъ Я. Хозяинъ ея былъ внѣ подозрѣній у правительства и даже слылъ русскимъ шпіономъ. Да, если хотите, онъ и былъ шпіономъ -- только не ихнимъ, а нашимъ. Умереть со смѣха надо, какъ онъ ловко водилъ за носъ полицію, жандармерію и генераловъ всякихъ. Ну-съ, поправился я, даль мнѣ комитетъ двѣсти рублей на дорогу, фальшивку въ руки -- и айда, живой покойникъ, за границу! Нѣсколько мѣсяцевъ околачивался въ Америкѣ, въ Нью-Йоркѣ, а потомъ заскучалъ по Европѣ, и вотъ -- къ вашимъ услугамъ, здѣсь.

-- Думаете осѣсть въ Парижѣ?

-- Нѣтъ, знаете, лишь пережду сколько надо, чтобы сколотить малую толику деньженокъ. А потомъ на родину.

-- Вамъ? на родину? Что же -- мало вамъ разстрѣла, такъ еще хотите быть повѣшеннымъ?

-- Э! Бабушка надвое говорила! А мы, латыши, знаете, такой ужъ народъ: намъ -- хоть и висѣть, да надъ своею землею -- милѣе, чѣмъ ходить по чужой.

1907.