"Чем на большем отдалении от нас деятельность того или другого критика, тем труднее знакомство с его произведениями для всякого, кто не имеет серьезных знаний в области материала, представляемого критиком". Этим соображением вызвано в свет издание совершенно новой "Библиотеки русских критиков", "отличительной особенностью которой являются обширные комментарии редактора-специалиста по изучению творчества того или другого критика". Или, как еще более понятно изъясняет издательское предисловие: "Все предыдущие издания сочинений наших критиков не были до сих пор вполне приноровлены к запросам современного читателя", а в "Библиотеке русских критиков" они приноровлены будут. Белинского уже приноровил г. Иванов-Разумник [Иванов-Разумник (наст. имя и фам. Разумник Васильевич Иванов; 1878--1946) -- критик, публицист, историк русской литературы и общественной мысли, мемуарист. Имеется в виду юбилейное изд.: Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3 т. СПб: Типография М. Стасюлевича, 1911. Серия "Библиотека русских критиков". Под ред. Иванова-Разумника, с его вступительными заметками к каждой статье Белинского, комментариями, историко-литературным и биографическим очерком.].
Г. Иванов-Разумник превосходно изучил Белинского и, уж если может быть признана вообще, в самом существе своем, идея юбилейного "приноровления" Белинского "к запросам современного читателя", то, конечно, кому же, как не г. Иванову-Разумнику, этим приноровлением и заняться? Ему и книги в руки. И действительно: за что взялся г. Иванов-Разумник, то и выполнил превосходно. "Издание это является непрерывной, связной, единой "книгой": биографический очерк, статьи, примечания к ним, вступительные заметки,-- все это вместе составляет одно неразрывное общее; все эти три тома -- одна цельная книга о Белинском". Так рекомендует труд свой сам г. Иванов-Разумник, и мы совершенно согласны подтвердить эту смелую и гордую автокритику. Идя за г. Ивановым-Разумником как за суфлером, мы тоже "можем смело сказать, что из статей, вошедших в настоящее издание, нельзя вычеркнуть ни одной без ущерба для полной характеристики Белинского и его отношений к современной ему эпохе и литературе; наоборот, можно было бы прибавить еще две-три статьи из богатого литературного наследства, оставленного нам великим критиком". Но этой прибавки не удалось сделать, ибо г. Иванову-Разумнику предложено было приноровить Белинского не только к вкусам публики, но и к издательскому прокрустову ложу: размером не свыше 100 печатных листов большого двухколонного формата, и, буде Белинский окажется длиннее, отрубить ему ноги. Белинский оказался длиннее... "Весь материал удачно распределился в трех томах".
В системе приноровления г. Иванов-Разумник руководствовался следующими соображениями: "Дать все, что характеризует развитие философских и социальных воззрений, а также -- и главным образом -- его историко-литературных суждений. Белинский -- первый и величайший наш историк литературы, и мы постарались включить в настоящее издание почти все, что "имеет отношение к этому вопросу, не забывая, однако, что фундаментом всюду являются социально-философские воззрения Белинского... Каждая статья Белинского сопровождается вступительной заметкой редактора, достигающей иногда размера большой статьи (см., напр<имер>, NoNo 56 -- "Сочинения Александра Пушкина" -- и 66 -- "Взгляд на русскую литературу 1847 года"); ряд этих вступительных заметок связывает все статьи Белинского в одно развивающееся целое; в общей сложности все эти заметки занимают свыше двадцати печатных листов обычного формата, т.е. составляют целую книгу. Появление в сознании Белинского новых проблем; новое решение старых вопросов; перемена философских, критических и историко-литературных суждений; обстоятельства, сопровождавшие появление статей Белинского; библиографические указания -- все это составляет содержание вступительных заметок и т.д., и т.д.".
И опять-таки г. Иванов-Разумник как обещал, так точно и сделал -- ни прибавить, ни убавить к его самоотчету решительно ничего нельзя. Что хотел и мог, то и выполнил, и никакой чужой суд его с этой твердой позиции в правоте его не собьет. "Ты сам доволен ли, взыскательный художник?" Судя по тону предисловия, взыскательный художник очень собою доволен -- и еще раз повторяем: он прав. За что взялся, то и сделал.
Особый вопрос, однако,-- надо ли было делать то, что сделал г. Иванов-Разумник. Когда мы сравниваем два предисловия, издательское и редакторское, возвратясь к ним снова по прочтении всей "книги о Белинском", то фраза в первом о "полном приноровлении Белинского к запросам современного читателя" начинает звучать неточностью. На протяжении трех томов "книги о Белинском" читатель все время чувствует, что вовсе не Белинского к нему приноровляют, а его, читателя, приноровляют -- и даже не к Белинскому, а к г. Иванову-Разумнику. Последний же, как и обещал, рассортировал Белинского по вышеизложенной своей системе и строго блюдет, чтобы читатель шел в шорах системы, не сбиваясь с шага и не оглядываясь по сторонам. Откровенно говоря, повелительная назойливость комментариев г. Иванова-Разумника, при всех их достоинствах, несколько надоедлива и утомительна. Он ни на минуту не позволяет читателю остаться с Белинским наедине и поговорить с ним непосредственно, по душе, с глазу на глаз. Читаешь -- и все время чувствуешь себя под тяжелой опекой человека, который решил не допускать тебя до непосредственного впечатления: сперва прими мой катехизис, а потом уже читай Писание! Как странно может действовать на впечатление чисто механическое распределение материала! Быть может, эти двадцать листов заметок и примечаний г. Иванова-Разумника, "составляющие целую книгу", было бы лучше и впрямь издать отдельною книгою или, по крайней мере, соединить их в обособленный отдел "юбилейного издания", впереди или позади текста самого Белинского. Но, рассыпанные между этим текстом, вступительные заметки г. Иванова-Разумника, право же, удручают. Торчат эти часовые на своих постах и -- словно ревнивые друзья знаменитости -- стерегут: не брякнул бы Белинский спроста читателю чего не следует,-- да не понял бы Белинского читатель сдуру как не надлежит. И уж толкует г. Иванов-Разумник, толкует, направляет-направляет, дрессирует-дрессирует!.. Так что -- кончает читатель "книгу о Белинском" -- и единственное у него после нее воспоминание: "Эк меня взнуздали! Моченьки моей нету! Отпустите, сударь, душу на покаяние".
Направить читателя -- дело весьма не худое, тем более в наше, сбитое с панталыку, время расшатанных и расплывчатых критериев. Но нам сдается, что г. Иванов-Разумник уже слишком перестарался. Нельзя так назойливо мелькать между глазами читателя и фигурою Белинского, что создается мельканием этим сетка какая-то, сквозь которую Белинского едва разглядишь. Нельзя, да и безнужно. Вопреки мнению г. издателя "Библиотеки", сочинения наших критиков пользуются весьма широкою популярностью, особенно же -- именно Белинского. Читать последнего под неотступною наставническою указкою, по социально-философским "азам", для человека образованного, знакомого с литературою о Белинском и самим Белинским,-- невыразимая скука:
Митя! Видишь карандаш?
За моей следи рукой:
Это "иже", а не "наш"...
Эко срам какой!