Для человека же малообразованного, это -- взятие в идейный плен. Он не может войти в область Белинского иначе, как переступив через г. Иванова-Разумника. Хочешь, дитя, варенья? Проглоти сперва ложку рыбьего жиру. Хочешь прочитать статью Белинского,-- прими сперва несколько страниц Иванова-Разумника. А что такое страницы г. Иванова-Разумника? Критический метод этого талантливого писателя известен. Он состоит в ловком выборе и искусной компиляции цитат из того же самого автора, о котором Иванов-Разумник пишет. Он заставляет автора говорить за самого себя, но -- искусною комбинацией избранных мыслей и фраз -- устраивает так, что автор говорит аккурат то и только то, что угодно г. Иванову-Разумнику. То же самое вершит он теперь -- и, по обыкновению, весьма умно и искусно -- также и с Белинским. Не сомневаемся, что многие читатели нового "Собрания сочинений", не богатые временем, почтут предварительные критические конспекты г. Иванова-Разумника настолько полными и исчерпывающими содержание предстоящих им статей Белинского, что подлинные статьи останутся непрочитанными вовсе, за ненадобностью дважды сосредоточивать внимание на одних и тех же темах. Зачем? Ведь нашелся добрый человек, который обстоятельно, внушительно, властно, авторитетно и вкратце рассказал, в чем дело,-- ну и довольно: более глубокое ознакомление предоставим литературным начетчикам, а мы...
Разве мы -- архиереи?
Что мы в книгах разглядим?
Так как главный интерес г. Иванова-Разумника привлекает соцально-философская эволюция самого Белинского, которая, хотя довольно сложна и переливчата, но не от статьи же к статье являла свои новые фазисы, то в предварительных заметках г. Иванову-Разумнику, по бесчисленности их, недостает, так сказать, естественных этапов. А при искусственном пополненени недостачи этой приходится бесконечно повторяться -- и, по-видимому, не бессознательно, а умышленно, дабы, как капля долбит камень, так бы вдолбить желательную идею в неподатливую или непокорную голову.
Нам думается, что издатель "Библиотеки" не прав в своем утверждении, будто "все предыдущие издания и т.д. не были до сих пор приноровлены к запросам современного читателя". Если, например, мы сравним Белинского в редакции С.А. Венгерова [Имеется в виду издание: Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. 1--11. СПб.; Пг., 1900--1917 (т. 12 и 13 вышли в 1926 и 1948 гг.).] с Белинским в редакции г. Иванова-Разумника, то, хотя мы и не почитаем Венгеровского издания превосходным совершенством во всех отношениях, однако достаточно же оно хорошо, чтобы сам г. Иванов-Разумник нашел возможным заимствовать из этого именно издания две трети текста в издание собственное. Будь труд г. Венгерова закончен, несомненно, г. Иванов-Разумник взял бы из него и остальную треть. Правда, венгеровское издание не претендует на социально-философское путеводительство по Белинскому, но мы должны сознаться, что считаем Белинского автором слишком прямым, ясным и прозрачным, чтобы такое неотрывное путеводительство было необходимо для мало-мальски интеллигентного человека. Зато Венгеровский Белинский гораздо богаче историко-литературным материалом в разъяснительных примечаниях и приложениях, скромно расположившихся в конце каждого тома. Взявши том Белинского в издании Венгерова, читатель уже почти не нуждается в какой-либо другой книге по Белинскому и его литературной эпохе. Венгеров дает ему тут же все материалы для справок, комментариев, сравнений. В издании г. Иванова-Разумника то и дело приходится либо принимать готовые мнения редактора, либо, если вы на том успокоиться не согласны, получать сухое чисто-библиографическое указание, отсылающее вас, значит, за справками в библиотеку или книжный магазин. Собственно говоря, по крайней мере, половину социально-философского путеводительства своего г. Иванов-Разумник мог бы уступить под прагматический комментарий. В последнем, действительно, ощущается большая надобность, так как литература николаевской эпохи, за исключением корифеев, прочно забыта. "Книга о Белинском" при этом только выиграла бы, сократив ненужные повторения,-- один ведь эпизод о том, как Белинский писал "Педанта" и статью о "Тарантасе", будучи "не красен, а бледен, и у меня сохло во рту" и т.д., рассказан три раза! -- и приобретя фактическое освещение, которого ей часто недостает.
Заключая заметку, нам приходится повторить вопрос: "Для кого надо было издавать Белинского?"
Для интеллигенции подобное издание бесполезно, как твержение азбучных задов, как гид в хорошо знакомой галерее антиков, который образованному посетителю не может ничего сказать такого, чего тот не знал бы сам или хоть о чем сам не догадывался бы. Ученого учить -- только портить. А между тем честный гид добросовестно бежит перед вами, усердно трещит свою заученную речь и водит вас от фрески к фреске, от картины к картине по однажды установленному шаблону, не давая толком взглянуть ни на что иное, кроме достопримечательностей, признанных им и другими гидами, а эти достопримечательности заставляет смотреть в своем порядке и с точек зрения тоже непременно установленных им и другими гидами. Дорвавшись до такой своей санкционированной достопримечательности, старательный гид наговорит о ней столько, может быть и справедливого, но вам совершенно лишнего, и так истычет ее во всех направлениях между показующими пальцами, отмечая детали, что, отходя от Венеры Анадиомены [Венера Анадиомена -- речь идет об "Афродите Анадиомене" (греч. anadyomene -- выходящая из моря), картине знаменитого живописца античности Апеллеса (2-я половина IV в. до н.э.), придворного художника Александра Македонского.], вы вдруг с ужасом сознаете: "Да ведь я ее не помню! будто не видал!" Потому что вместо линий божественного тела у вас в памяти -- белое пятно, по которому расторопно и деловито мелькают усердные пальцы старающегося гида... И вместо благодарности закипает у вас в душе досада: пропали для вас даром и время, и первое драгоценное впечатление!
Так на верхах интеллигенции. Если брать снизу, то для начального, развивающего чтения и для самообразования новое издание дает не больше, чем старые. Оно не облегчает самообразовательной работы. Если бы г. Иванов-Разумник к бесспорно хорошей биографии Белинского и к бесспорно прекрасному, рационально построенному подбору статей прибавил опрощающий толковый пояснитель текста, он оказал бы несомненную услугу массе полутемных людей. Потому что в идеях-то Белинского такие начинающие читатели отлично разберутся: и сами не дураки, чтобы не понять умного человека. Но вот слова, как "шеллингианец" [Шеллингианец -- последователь учения немецкого философа Фридриха Вильгельма Шеллинга (1775--1854), развившего принципы философии природы как живого организма, бессознательно-духовного творческого начала.], "фихтеанец" [Фихтеанец -- последователь идеалистического учения немецкого философа Иоганна Готлиба Фихте (1762--1814).], "гегелианство" [Гегелианство -- философское течение первой половины XIX в., исходящее из идеалистического учения немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770--1831) и его принципов диалектики.], "ресигнация" [Ресигнация -- от фр. resignation: покорность судьбе.], "экстрема" [Экстрема (лат. extremus крайний) -- состояние наибольшего или наименьшего в чем-либо (крайняя мера, крайний взгляд).] и т.д. для них -- естественный камень преткновения, хуже всякого "жупела и металла". Четверостишие Некрасова о времени, когда мужик Белинского и Гоголя с базара понесет, истрепано настолько, что совестно даже и повторять его. Но все-таки для того, чтобы настало такое время, еще не сделано и первого шага. Надо, чтобы Белинский был переведен с интеллигентского языка на общедоступный, то есть подстрочно и под-странично объяснен историко-литературным и лексическим комментарием. Иначе же, принеся с базара Белинского, мужик на первых же строках первых же "Литературных мечтаний" должен будет выпучить с недоумением глаза, ибо имена "Байронов, Шекспиров, Шиллеров, Вальтер Скоттов" ему неизвестны, сравнения с ними, следовательно, недоступны, метафоры об Ирах и Крезах [Ир -- имя нескольких персонажей Библии; из них более известен старший сын Иуды. Крез, Крёз (595--546 до н.э.) -- последний царь Лидии, славившийся своими несметными богатствами.] он не понимает, французских цитат он не смыслит, а, следовательно, традиция идей, игра слов и тонкость образов от него ускользают. И -- увы! -- ни г. Иванов-Разумник, ни другой кто покуда не заботятся, чтобы это было иначе. Народное издание Белинского для самообразования и толкового чтения будет большою культурною заслугою, и пора бы найтись предпринимателю, чтобы за него взяться.
Остается в промежутке интеллигенции и самообразования Панургово стадо [Панургово стадо -- выражение из романа "Гаргантюа и Пантагрюэль" Франсуа Рабле, обозначающее стадность, безропотную покорность. Панург, чтобы отомстить обидевшему его скотопромышленнику, выбрасывает с корабля в море одну овцу из стада. Вслед за нею безропотно последовали остальные, и все погибли вместе с хозяином, пытавшимся их спасти.] равнодушного внешнего полуобразования, которое надевает его на себя как культурный мундир и носит, чтобы "интеллигентом почитали". Этому Панургову стаду, ищущему в чтении не самостоятельного развития а готовой гладкой мысли, verba magistri {Слова учителя (лат.).}, повелительной и авторитетной дисциплины, повиновение которой как символу веры заносит человека в определенную категорию и там ему в ней и конец,-- этому полчищу умников без собственной идеи Белинский г. Иванова-Разумника потрафляет в самый раз и придется очень кстати. Потому что подскажет весьма много новых и иногда интересных слов, способных несколько освежить висящую над Панурговым стадом атмосферу изношенных и надоевших общих мест. Но не думаем, ни чтобы г. Иванов-Разумник с подобными целями взялся за столь тепло им любимого Белинского и так добросовестно над ним работал и в области его мыслил, ни -- чтобы лишь о подобной публике он мечтал.
Печ. по изд.: Амфитеатров А. Собр. соч. Т. 35. Свет и сила. Пг.: Просвещение, <1915>.