-- Да ведь он не понимает. Ему нисколько не обидно: он ведь ничего не понимает. Если бы я его на "ты" обругал и по матушке пустил, другое дело. Но от этого я остерегаюсь, кроме самых исключительных случаев. А так - нет, не понимает.
Взвести на человека небывальщину для Баранова было нипочем. Однажды он рассказал мне про нижегородского городского голову, барона Дельвига, неприличнейший, но и, надо признать, уморительно смешной анекдот, имевший единственный недостаток: лет за полтораста до нас он был уже рассказан кем-то из веселых циников-вольтерианцев. Когда я заметил, что эту, мол, историю еще и иначе рассказывают, Николай Михайлович, как ни в чем не бывало, рассмеялся:
-- Ах, да? в самом деле? вы знаете? Однако согласитесь, что для барона это - не в бровь, а прямо в самый глаз?
С наезжим на ярмарку купечеством, с Тихонами Кабановыми, коих "душа простору просила", Баранов был сравнительно осторожен, лишь если Тихон Кабанов был столичный - являлся из Москвы или, тем более, из Петербурга. С провинциальными же Тихонами не церемонился и не выжидал исключительных случаев ни для матерщины, ни даже, говорят, иной раз для собственноручной игры по ланитам какого-нибудь тюменца либо уфимца, чересчур разгулявшегося в Кунавине или на самокатах. А между тем опять-таки купечество Баранова обожало. Знаменитости "нижегородского обалдения", вроде Егора Чернова, Зеленой Лошади и т.п., натворив на ярмарке каких-нибудь уж очень безобразных чудес, обыкновенно спешили удрать из Нижнего в Васильсурск, за пределы временного генерал-губернаторства. И оттуда начинали телеграфический торг с Барановым о милости возвращения на ярмарку, предлагая в виде штрафа за безобразие более или менее крупные суммы "на благотворительные учреждения" или "на нужды города". Гнал их страх, что Баранов, пользуясь своими неограниченными в летние месяцы полномочиями, возьмет да и вышлет из Нижнего на все время ярмарки, а то продержит до сентября в каталажке, а то и... чего хорошего ждать от этакого черта? не посмотрит на гильдию и - к погибели купецкой чести - превосходнейше высечет келейным образом: ступай потом, срамись, жалуйся!.. Торгов своих с ярмарочными безобразниками Баранов не скрывал, а, напротив, ставил их себе в заслугу: я, мол, таким манером окупаю городское благоустройство, поддерживаю просветительные и благотворительные учреждения, у меня приюты, у меня больницы, у меня нищих нет. Но в этом его хвастовстве правды была крупица, а пыли в глаза пускались возы. Поскольку штрафные суммы с Черновых и Зеленых Лошадей достигали своих благих целей, история о том даже не весьма умалчивает.
Баранов рассказывал о себе, будто Александр III, после какой-то его злой шутки на чей-то счет, заметил ему довольно строго:
-- Вы, Николай Михайлович, уж слишком не щадите чужих репутаций.
На что он с быстротой отвечал:
-- Да ведь, ваше величество, и моей тоже никто не щадит.
Выдумал он это или было в самом деле, но сказал правду. Не щадили. Особенно, что касается взяточничества. Все нижегородское купечество было обложено данями и не плакалось, так как за спиною оплаченного губернатора в свою очередь творило свою волю, какую хотело. Главным же источником доходов были для Баранова старообрядцы. Он жил с ними душа в душу, и им под его крылом жилось хорошо, бесстрашно от Синода и православного духовенства. Но и обходилось же в копеечку! Через год после выставки ехал я в Нижний по личным делам и на железной дороге встретил Николая Александровича Бугрова, знаменитого "хлебного короля" и главный столп старого благочестия в Поволжье.
-- Вы из Питера? - спросил меня старик. - Не слыхали, правда ли, что нашего Николая Михайловича берут от нас?