-- А, полно вам! какие пустяки! Уж если кто обижен и, кажется, действительно немного сердится, то это Иван Васильевич (Шпажинс-кий)... и, по-моему, имеет право! Разве можно так грубо? С "Царем Максимилианом" сравниваете! Сами напишете историческую пьесу, - приятно вам будет, если кто-нибудь напечатает, будто вы сочинили второго "Царя Максимилиана"?..
В очереди цензурных страхов и предосторожностей Левинского никто чаще Дорошевича не встречался с наиболее удивительным его возражением. Оно покажется невероятным в устах издателя юмористического журнала, но мы слыхали его раз по десяти каждый понедельник - редакционный день:
-- Добрый мой, этого нельзя печатать, это слишком смешно.
Или:
-- Добрый мой, это чересчур весело.
А то еще была у него аттестация непригодности:
-- Нет, батька, не пойдет: это несемейно. То есть не годится для чтения в семье.
Таким образом засушил он свой "Будильник" только что не в "Душеполезное чтение". И, как ни странно, угадал тем вкус какой-то большой публики. "Будильник" всех своих предшествовавших издателей (знаменитого карикатуриста Н.А. Степанова, Сухова, Уткину) разорял, от А.Д. Курепина и Н.П. Кичеева Левинский принял его с ничтожным тиражом и большим долгом. А при Левинском он быстро дошел до пятнадцати тысяч тиража и давал прекрасный доход. Что привлекало читателей, остается для меня и посейчас загадкой. Лет десять тому назад, когда "Просвещение" предприняло собрание моих сочинений, я должен был пересмотреть "Будильник" за время своего в нем участия и просто в ужас пришел от его вялости, ординарности, скованности в мысли и форме. А ведь работали Антон, Николай и Александр Чеховы, Евгений Кони, Е.В. Пассек, А.Д. Курепин, Н.П. и П.И. Кичеевы, В.М. Дорошевич, А.С. Лазарев, Н.М. Ежов, Н. Хлопов, Граве, Стружкин, Пальмин, Лудмер, Трефолев. Из десяти фолиантов комплекта, в которых мне принадлежит бесчисленное количество страниц, я едва выжал тощий томик стихов ("Рифмы восьмидесятника") и прозы ("Улыбки юности").
Вполне понимаю Чехова, когда он исключил из полного Марксова собрания своих сочинений большую часть рассказов первой половины 80-х годов, рассеянных по страницам "Будильника" и "Осколков", хотя, может быть, он проредактировал самого себя уж слишком строго и далеко не всегда справедливо: урезал многое, что стоило бы сохранить, оставил иное, что не жаль было бы убрать. В посмертных добавочных томах Чехова все это теперь собрано, за исключением анонимных строк, тоже бесчисленно сыпавшихся в "Будильник" из-под его молодого пера. Если бы я располагал комплектом "Будильника" за 1881 - 1890 годы, то непременно занялся бы извлечением и сохранением этих неведомых чеховских строк. После смерти Антона Павловича я не раз указывал в печати, что такая работа должна быть произведена, и, конечно, пятнадцать, десять лет тому назад ее было бы легче сделать. Сейчас - помимо рассеяния литературных сил, частию застрявших в советской России, Частию блуждающих в эмиграции, и невозможности раздобыться комплектами - старая редакция "Будильника" так хорошо вымерла, что едва ли не я один уцелел в живых из основной ее группы. Кто-то недавно говорил мне, впрочем, что жив в Москве В.А. Гиляровский, которого заграничные и петроградские слухи похоронили было еще в 1919 году. Таким образом, мы с ним остаемся единственными, способными указать, что в анонимном тексте "Будильника" принадлежит Антону Чехову, что писано другими, например Пассеком, Кичеевыми, Кони.
Сам Левинский был искренно влюблен в свой журнал. В 1895 или 1896 году встретил он Антона Чехова, бывшего тогда в зените своего литературного успеха, и с обычною своею наивностью попрекнул: