-- Добрый мой, что же вы мой "Будильник" забыли? Написали бы что-нибудь.
Антон Павлович, памятуя его слабую струнку, подразнил:
-- Да ведь дорог я покажусь вам, Владимир Дмитриевич? И был утешен прелестным ответом:
-- А вы, батька, для денег пишите в другие журналы, а мне в "Будильник" - для славы.
Чехову это так понравилось, что он в самом деле дал Левинскому какую-то безделушку для какого-то юбилейного номера, и Левинский на этот раз оказался расточительно щедр: заплатил ему даже не по 15 копеек, как предельно мечтал когда-то Антоша Чехонте, но по целому четвертаку!!!.. Антон Павлович был бесконечно утешен. Вообще он Левинского любил. Да и все мы любили, хотя, право, не знаю, за что. Должно быть, за цельность натуры. Очень уж смешил.
Из этого слова не вообразите его каким-нибудь паяцем, шутом гороховым. Напротив, был человек солидный, серьезный, даже важный, - и прежде всего чрезвычайно представительный. Красивая голова его, в пышных белокурых волосах, бросалась в глаза в каждой парадной толпе. А глаза у него были яркие, темно-карие, ласковые, сладкие и искательные, брови темные; вот какой романтический контраст! Воздержнейший педант в образе жизни, он сохранил изумительную моложавость до поздней старости. Дамы-патронессы были от него без ума, что, кажется, сильно содействовало его долгому пребыванию в упорном холостячестве. Грешным делом однажды мы с ним столкнулись на лестнице в не весьма благочестивом учреждении "Эрмитажа" "с бульварного подъезда", излюбленного приюта тайных романов старой Москвы. Под руку с Левинским шествовала едва вуалированная дама не первой молодости, но большой красоты и столь именитая, что я едва своим глазам поверил. Конечно, обе пары прошли, делая вид, будто не замечают и не знают друг друга. Но при ближайшей встрече Левинский вдруг говорит мне наставительно:
-- Подарите вашей даме вуаль потемнее, а то я, если встречу ее, узнаю.
Возражаю:
-- Могу отблагодарить вас только тем же советом, потому что вашу даму я уже узнал.
Он слегка покраснел, но - как ни в чем не бывало: