Но с этого дня он вдруг резко переменил свое обращение с Ракшаниным. Сделался сух, резок, начал обмолвливаться вместо дружеского "ты" холодным "вы", придирался к каждому слову Ракшанина и высмеивал его беспощадно. Мы, компания, ровно ничего не понимали, - какая черная кошка пробежала между ними. В совершенном недоумении пребывал и Ракшанин, однако сербская кровь его уже начинала закипать. Наконец в редакции "Развлечения" состоялось объяснение... Влас вел себя надменно до невозможности и вывел окончательно Ракшанина из себя, так что тот потребовал удовлетворения.
-- Дуэль! - насмешливо возразил Влас. - Дуэль между мною и вами? Да кто вы такой, чтобы я стал драться с вами на дуэли? Нет, сударь, довольно для несчастной нашей литературы двух смертей: Пушкин убит Дантесом, а Лермонтов Мартыновым! Если еще Влас Дорошевич погибнет от руки какого-то там Ракшанина...
Тогда "какой-то там" Ракшанин, доведенный до белого каления, не помня себя, выхватывает револьвер - тот самый, купленный у Дорошевича, револьвер - и вопит не своим голосом:
-- Если вы не примете дуэли, я буду в вас стрелять!.. Присутствующие бросаются между ними.
-- Что вы! что вы, господа! с ума вы сошли?! Опомнитесь! перестаньте!
Но Влас, тоже уже вне себя, быстро расстегивает жилет, распахивает рубашку на груди и гремит голосом Сальвини в последнем действии "Отелло":
-- Стреляй! стреляй, презренный убийца, в безоружного! стреляй из того самого револьвера, который ты ростовщически оттягал у меня за десять целковых, тогда как в магазине ему цена двадцать пять, и я лишь по случаю купил его на Балчуге за полтинник! Стреляй - и будь проклят, Каин, посягающий на брата своего Авеля!..
Осатаневший Ракшанин спускает курок... осечка!.. Два... осечка!.. Три... осечка!..
А Влас, хладнокровно застегиваясь, говорит ему самым спокойным и дружеским тоном:
-- Чудак ты, брат Николай Осипович! Как же ты не разглядел, что у револьвера замок сломан и барабан не вертится? Я тебе только потому его и продал...