-- Я, если кого обижу, никогда на того не сержусь.
Враги у Власа, конечно, были, но, в общем, любили его почти все, ненавидели же лишь очень немногие, и не скажу, чтобы хорошие люди. И в самом деле, даже обиженные сердились на него не подолгу и не серьезно. Всех подкупала задушевность, с какою выливалась из-под пера Дорошевича каждая строка его. Пока он писал, он весь становился тем, что он писал. Не он тогда пером - перо им владело. По чрезмерной, неудержимой страстности, а, пожалуй, иной раз и по кокетливому капризу, случалось ему не однажды с искреннею яростью нападать сегодня на тех, чьи интересы он вчера защищал. Типический "восьмидесятник", он, как большинство молодежи в этом разочарованном поколении, весьма мало уважал "убеждения", "принципы" и "традиции", доставшиеся нам от отцов-шестидесятников и старших братьев-семидесятников, которые, весьма сплоховав на наших глазах (массою, героические исключения не в счет), с детства подорвали в нас веру в свою веру. Дорошевич любил несколько цинически щеголять своим политическим скептицизмом. Не помню, кто бросил ему в глаза упрек, что он "меняет убеждения, как белье".
-- Кто занашивает белье, от того скверно пахнет, - возразил Влас с обычной ему быстротою на острый ответ.
Много лет спустя, уже в Петербурге, тот же упрек, в более мягкой и вежливой форме, сделал Власу Н.К. Михайловский, к слову сказать, очарованный Дорошевичем при первом знакомстве и всегда очень хорошо к нему относившийся.
-- Вы очень талантливы, Влас Михайлович, - сказал Михайловский, - только, извините за откровенность, уж очень неуловимы. У вас как будто вовсе нет убеждений...
Дорошевич повернул разговор в шутку:
-- Напротив, Николай Константинович, я нахожу, что у меня их слишком много: каждый день новое.
Михайловский не выдержал - рассмеялся.
Сцену эту сам Влас рассказывал мне непосредственно после разговора, возвратясь с юбилейного чествования Н.К. Михайловского, на котором он присутствовал как депутат от "России", старой, моей "России", - просят не смешивать с последующими! Мне не хотелось быть на этом юбилее в компании с официальным редактором нашей газеты г. Сазоновым, и Влас охотно вызвался меня заменить.
Выходки, вроде только что приведенных, характерны для Власа опять-таки как для типичного "восьмидесятника": у большинства из нас была страстишка казаться mauvais sujet'aMH (повесами (фр.)), гораздо худшими, чем на самом деле, и взводить на себя грехов больше, чем совершали. Результатом было то, что имена окружались легендами клевет, в которых значительно виноваты были сами оклеветанные. Немало таких легендарных клевет и взводилось на Дорошевича и, по силе правила "calomniez, il en restera toujours quelque chose" ("клевещите, всегда что-нибудь да останется" (фр.)), сопровождало его с молодости до могилы. И конечно, собственный его язык, не щадивший своего хозяина в той же мере, как перо хозяина не щадило ближних и дальних, был в данном случае злейшим врагом Власа. Ему, например, нравилось вдруг, ни с того ни с сего, мистифицировать даже мало знакомых ему людей самыми фантастическими компрометирующими признаниями, хотя бы в таком роде. Приходит к нему глупый, но весьма жуликоватый репортер по городским делам и ноет, что денежные обстоятельства его плохи.