(Уходитъ)
Алябьевъ. Жизнь моя была пестра, но меня еще не жалѣли. Слушая разговоръ вашъ, я чувствовалъ, будто мнѣ тешутъ гробъ. Надо бѣжать, Таня.
Таня. Куда бѣжать-то, Алеша?
Алябьевъ. Туда, гдѣ жалѣть не будутъ. Кто привыкъ полубогомъ жить, полубогомъ долженъ и уйти изъ міра.
Таня. А развѣ существуютъ инвалидные пріюты для отставныхъ полубоговъ?
Алябьевъ. Кто не умѣетъ итти впередъ, тому остается -- ждать умертвія позади. Я чувствую себя средневѣковымъ чучеломъ, которое безсильно вскочить даже на запятки вѣка, потому что на нихъ -- преострые гвозди.
Таня. Мѣняется красота, и перемѣщается сила!
Алябьевъ. Помните, Таня, какъ въ Парижѣ, въ Луврѣ, мы съ вами расхохотались предъ кумиромъ мексиканскаго бога войны? А когда-то ему приносились человѣческія жертвы... Какъ вы думаете, былъ онъ смѣшонъ тогда -- безобразный, разоблаченный временемъ -- кумиръ?
Таня. Отъ этого смѣха не уйдешь. Найдите мѣсто на землѣ, гдѣ теперь не смѣшны кумиры.
Алябьевъ. Митя правъ: массы торжествуютъ. Личность уходитъ на задній планъ. Если она не хочетъ быть только пѣною на волнѣ массъ, она должна смиренно расточиться.