4. И, наконец, если ты одарен самолюбием болезненным, которое даже от вши оскорблено быть может и даже вши в геройстве твоем усумниться не дозволяет, то нет ли каких-нибудь средств пристыдить скептическую вошь более спокойных и менее эффектных, чем -- бежать на улицу и убивать первого встречного?
Думаю, что на первые три вопроса ответы со стороны каждого, обретающегося в трезвом уме и твердой памяти, последуют отрицательные. Ни пристанодержательствовать вшам в рубашке не следует, ни дискуссиям с ними предаваться, ни, того менее, почитать вшиный авторитет обязательным для себя даже как бы до последней повелительности.
Грохочет Синай в громах и молниях:
-- Не убий!
Вошь кричит из рубашки:
-- Ежели не убьешь, то ты блоха!
И, к великому удивлению нашему, перекрикивает синайские громы. Человек неожиданно объявляет себя вошепоклонником: выходит на улицу и приносит кровавую жертву, -- единственно, чтобы восстановить себя в добром мнении вши!
Вошь, продолжая сидеть в рубашке, по всей вероятности, очень смеется и думает про себя: "Однако, и умен!"
Все сие тем более изумительно, что если не в герое, то в авторе "Коня бледного" чувствуется человек несомненно религиозной закваски -- и даже в чрезмерном количестве. В Священном писании он начитан, как... по меньшей мере, как тот черт, который приходил к Лютеру спорить о догматах веры. Известно, что нечистый припирал Лютера текстами к стене настолько тесно, что бедному теологу однажды не осталось иного аргумента, как -- запустить в рогатого оппонента чернильницею.
-- Средство хорошее, -- говорит Берне.-- Дух тьмы ничего не боится больше, чем чернил!