Но -- какое же страшное и нелепое чудище жестокой пошлости рождается под апофеозом этой искусственной, напускной вседозволенности! Когда Хлестаков пытается показаться Байроном, получается гримасничающий Смердяков. "Непобедимой силой привержен я к милой... Все дозволено... Вошь в рубашке... выйди на улицу и убей!" Г-жа З. Гиппиус писала про одного русского беллетриста, что его сочинения напоминают ей захолустного акцизного, который на вечеринке, во время кадрили, непременно старается огорошить даму свою как можно более мрачным, отменно байроническим анекдотом. Нельзя сказать, чтобы сих акцизно-смердяковских усилий чужд был и "Конь бледный" г. Ропшина. Но анекдот анекдоту рознь. Иной -- отчего не рассказать во благовремении, а другой лучше бы придержать про себя. И -- к сожалению -- акцизно-смердяковский байронизм "Коня бледного" -- не из тех анекдотов, которые делают честь изобретателю и рассказчику.
И солнце не без пятен. Русское освободительное движение имело, имеет и будет иметь свои недостатки. Но смердяковского ломания, но мелодраматической неискренности, но дешевой рисовки, мещанского эффекта ради, отродясь в нем не бывало, нет и не должно быть. Не может быть.
Если бы "Конь бледный" был напечатан в журнале с менее хорошею репутацией, чем "Русская мысль", публика приняла бы его как пасквиль на боевые силы русского освободительного движения. Полупортретность некоторых действующих лиц, собранных с признаками и намеками, по которым легко назвать их оригиналы (Эрна, Ваня, Андрей Петрович), еще ярче подчеркивает это печальное впечатление. И не легко удержаться от негодования, когда видишь, например, как под умышленно искаженным карандашом г. Ропшина общеизвестные нежные черты "Вани" обращаются в елейный облик чуть не юродивого, в котором князь Мышкин Достоевского смешался с царем Федором Иоанновичем Алексея Толстого в почти карикатурную амальгаму. И так-то -- со всеми. Маски -- как будто и те, но в них забрался Хлестаков и пучится из-под них обманными, чужими глазами, кривит из-под них в клеветническую ухмылку чужие, лживые губы.
Если поверить автору "Коня бледного" на слово, будто деятели освободительной борьбы в самом деле таковы, как ему угодно было представить их любопытствующей публике, можно было бы, поистине, прийти в отчаяние. Помните -- в "Макбете"?
Малькольм. Скажи, такой достоин ли быть вождем? А я таков.
Макдуфф. Быть вождем? О нет! И просто жить он даже не достоин.
Однако болезненные выдумки современной мнимореволюционой беллетристики вроде пресловутой андреевской "Тьмы", бесцеремонно исказившей в водопады фантастической элоквенции весьма простой и реальный эпизод из жизни и похождений революционера Р-га, или вот нынешнего "Коня бледного", -- встречают твердую фактическую отповедь в многочисленных записках, мемуарах и тому подобных документах, обнародованных за последние годы и в России, и за границею бойцами настоящими, существующими во плоти и крови, а не из воздуха и бреда сплетенными. Возьмите записки Гершуни. Прочитайте последние статьи Бориса Савинкова. Вы увидите, что между их мировоззрением и мировоззрением "Коня бледного" расстояние -- как от Сириуса до пинского болота. И -- уж пусть извинит г. "Ропшин": в вопросах революционной психологии как сведущим людям мир поверит, конечно, Гершуни и Борису Савинкову, а не "Коню бледному". На нем же, как хотите, прискакал к нам в этот раз не ангел смерти, но -- повторяю -- только Иван Александрович Хлестаков, в сопровождении всех 35 000 своих курьеров.
ПРИМЕЧАНИЯ
Печ. по изд.: Амфитеатров А. Собр. соч. Т. 15. Мутные дни. СПб.: Просвещение, <1912>.
С. 102. "Конь бледный" (1909) -- повесть Бориса Викторовича Савинкова (псевд. В. Ропшин; 1879--1925) -- публициста, прозаика, поэта, политического деятеля, эсера, одного из руководителей Боевой организации, организатора многих террористических актов.