-- Ну-ну!.. Свирепый голубь!
-- Несчастный человек твой брат! -- задумчиво произнес Володя.
У Бориса затуманились глаза, но он тряхнул головою, выпрямился и бодро ответил:
-- Потому что -- самоистязатель! Вольно же ему вечно так... в себе ковыряться? Расцарапал все сердце, за живое мясо себя дергает -- ну, понятно, и исходит кровью... А только молодежь он напрасно зачеркнул... не-е-т! Это все отсебятина! субъективные обобщения. Очень уж пассивно он сдается!.. так нельзя! Я не согласен! Понимаешь? Не за себя одного несогласен, а за многих -- многих... не хочу! Мы еще повоюем, черт возьми! Мы еще повоюем!
XI
Расширяя свои университетские знакомства и товарищеские связи с московскою учащейся молодежью вообще, Володя Ратомский прикоснулся и к некоторым политическим кружкам,-- впрочем, не к тем, где "делали политику": для них он был слишком мальчик и не имел рекомендации,-- но к тем, которые о ней громко говорили, с увлечением в нее играли и порою серьезно заигрывались. Это общество не увлекло Ратомского. Он там тоже не понравился и не пришелся ко двору. Тогда был период острого раскола в русской интеллигенции, еще не успевшей оправиться от панического страха и смятения между двумя огнями: недавним террором революционным и террором обозленной и перепуганной реакции. Народники-семидесятники кончили свои культурные походы за правдою в народ и начинали вымирать либо просто сходить со сцены за отжитием своего времени. Томимые казнью -- кто бездействия, кто -- разочарования,-- бедняки эти жили тяжело -- в муках идейных сомнений грызли самих себя и ближних своих и один за другим спивались. Марксистов еще не было, и только в специальных обществах между социологами и экономистами говорили иногда о научном течении неомарксизма, которое-де слабо теоретическими единицами -- начинает как будто просачиваться и к нам. Лев Толстой, потрясенный книгою Бондарева, беседами Сютаева и картинами московской переписи, уже шел к опрощению, но еще сбивался с ноги: не определился на новом пути сам и не успел окружиться последователями. Шестидесятый нигилизм быстро таял, чтобы расплыться из крайности в крайность, до мистической реакции. Утилитарная литература под гнетом цензуры выцвела и опреснилась до тошноты, так что общество не без сочувствия слушало странные новые проповеди и звоны воскресающей эстетики. Русских декадентов еще не народилось, но в московских интеллигентных кружках князь Александр Иванович Урусов уже декламировал с упоением декадентов французских. Шекспировский кружок ставил "Гамлета", и добродушная Москва с легкой руки седых младенцев -- А.С. Юрьева и Л.И. Поливанова -- охотно твердила, что любитель Венкстерн -- куда выше Росси, Поссарта и Барная! Политика выходила из моды, входило в моду изящное "смотрение внутрь себя". Заговорили первые "националисты". Звякнуло в воздухе и проникло в печать типическое словцо "черная сотня".
Аксаков вопиял о "бане пакибытия" и искал "средостения". В Балте и Одессе устроены были еврейские погромы, и "усмиритель" Игнатьев грозил еврейской депутации, что -- сами виноваты, вперед и хуже будет.
Появились десятки проповедников, слащаво взывавших к обществу общими фразами о "культурном прогрессе на началах доверия". Умер целый ряд газет -- органов общественно-политической мысли. Возник целый ряд новых газет -- "мелкая пресса" -- органов буржуазной сплетни, лести и идейной бесцеремонности. Москва и провинция зачитывались "Разбойником Чуркиным". "Гнилой Запад" опять оказался в немилости: "правовой порядок" звучал термином полунасмешки-полудоноса. Печатались и декламировались филиппики против либеральной партийности и нетерпимости к чужому мнению. Сходил на нет и авторитет Некрасова, и прославлялся Алексей Толстой как "двух станов не боец, но только гость случайный". На могиле "Голоса" развилось, окрепло и забрало силу "Новое время". Салтыков задыхался, Суворин возрастал. Воздух пропитался компромиссами, все шашки перемешались, свои перестали познавать своих; люди жили полные пугливой неуверенности в самих себе, осторожной подозрительности к соседу. Мало уважали друг друга, потому что втайне редко кто уважал самого себя. На "крайней левой" было страшно неблагополучно. "Народовольцы" были истреблены. Лев Тихомиров подписал просьбу о помиловании и сделался сотрудником "Московских ведомостей". Разочарованные, смятые бурею, социалисты действия посматривали на либералов очень косым оком, с презрением и насмешками трактовали их как изменников идеи и едва ли много лучше, чем консерваторов. Буржуазные либералы-теоретики, в свою очередь, отрекались от социалистов действий с поспешностью и энергией Симона-Петра. А "в сферах" приглядывались к рабочему переустройству Германии и не без интереса и одобрения расспрашивали сведущих людей о компромиссах Staats-socialism'a {Государственный социализм (нем.).}, что он есть сам по себе и по каким его рецептам наилучше облапошивается государством трудящийся народ...
В одном кружке Володю ловко и быстро проэкзаменовали, заставили много говорить и поставили на нем крест:
-- Из болтающих.