Провалившись, таким образом, и на крайней левой, и на крайней правой, Володя застрял в безразличном центре,-- по симпатиям, пожалуй, ближе к левой, но по очень бледным, неспособным к действию, не дающим себе отчета, непрочным и малоискренним симпатиям. В конце концов постоянный и неизбежный вопрос тогдашней молодежи: "Какие у вас убеждения?" -- сделался для Володи самым мучительным призраком -- искусителем его жизни. С этим вопросом ему приходилось встречаться по десяти раз на день -- и что мог он ответить?!

-- Черт вас знает, Ратомский,-- упрекали его товарищи,-- вы какой-то чудак... Точно вас не мать родила, а нарочно Фауст или Вагнер какой-нибудь в реторте высидел. Живое вас не интересует, даже за газетами плохо следите, читаете романтическую рухлядь, стихотворную ерунду... Поэт какой-то! Живете совсем в фантастическом мире. Копнуть вас хорошенько, так, пожалуй, вы и в русалок верите.

-- А что ж? -- пожалуй, и верю...-- улыбался Володя.

-- А строения собственного тела небось не знаете?

-- Не знаю.

-- И -- что пьете, едите -- тоже?

-- Тоже.

На либерально-буржуазных, уже начинавших тогда выдыхаться и застывать журфиксах Володя не без удовольствия рисовался своею оригинальною отсталостью: отсутствием политического интереса, равнодушием к социальным вопросам, невежеством в положительных науках, фантастическим настроением и склонностью к старой поэзии. Слово "эстет" еще не было произнесено в русском обществе, но Володя уже был немножко эстет. Рисовался и -- производил впечатление. Особенно в дамском обществе, где сильнее слов и стихов говорили за него золотые волосы, яркие глаза и вся наружность "молодого полубога". Даже девицы с убеждениями, хотя говорили о Ратомском, как о человеке пропащем, увлекались его "лица не общим выраженьем". Притом Володя по своей поэтической части был малым весьма начитанным: Пушкин, Лермонтов, Байрон, Гейне, Мюссе, Гюго прочно сидели в его памяти; он был находчив на цитаты. А в этом отношении молодежь, разлученная со старою эстетикою литературными битвами шестидесятых годов, была в то время еще крепко невежественна. Эстетизм уже в девятидесятых годах воскрес и вырос.

Все это влияло и нравилось новизною. Во многих семьях Володя сделался любимцем и даже модным гостем. В нем видели "многообещающего", на вечера с ним звали:

-- Приходите непременно: молодой Ратомский будет... Он обещал прочитать нам свои переводы из Гейне.