-- Тебе-то что? -- искренно удивился Антон.
-- То, что мне в моем мезонине хорошо, и ни съезжать из него, ни молодой хозяйке покоряться -- нет такого моего намерения.
-- Нельзя мне жениться на порядочной девушке,-- задумчиво говорил Антон.-- Совесть у меня хоть и с ущербом и путаная, но имеется и иногда говорит громко. Кто сам отравлен заразою нравственною и успел сознать ее в себе, не должен прикасаться к здоровым... Я был женихом...
-- Это -- когда ты из-под венца-то сбежал? -- засмеялась Марина Пантелеймоновна.-- Уморушка!
-- Да. Женихом Юленьки Лбовой. Хорошая девушка, совсем прелестная: красивая, умненькая, грациозная, с сердцем, с образованием и чиста, как сердцевина апельсина... Она любила меня, нравилась мне, приводила меня в умиление; редко с кем я чувствовал себя так тепло, так дружески хорошо... Даже не дружеское, а подружеское чувство какое-то было!.. Глаза светлые, до дна видны: чистенькое, невинненькое, беленькое существо... Кошечка в голубом ошейнике!.. Три месяца я женихом ее почитался... И -- хоть бы когда-нибудь страстный порыв к ней!
-- Не по дедушке, стало быть, ты пошел,-- вставила словцо Марина Пантелеймоновна.-- Тот бы за этакою побежал, высуня язык, хоть на Буян-остров!.. Девушник был, козел старый!
-- А я от нее убежал... потому что уж очень страшно и нечестно мне показалось. Молчит при ней мое воображение, не отзывается кровь... А тетка ее тут шмыгала -- в твоем былом роде, самочий типик! И вот,-- среди самых-то милых чувств, благородных мыслей, прекрасных нежных слов,-- у меня в уме всякий раз -- как жаба прыгнет: надо будет ужо тетку эту с дачи, что ли, домой проводить, в Москву отвезти... Есть шансы провести час в радости!.. Понимаешь: твоя закваска и накипь бурлят! Так что -- тут же и о тебе идея: расскажу потом Марине Пантелеймоновне, то-то будет хохотать!.. Ужасно эта тетка похожа на нее в былые... в наши времена!.. Опомнишься: да -- что я? где я?! Ведь я жених! И чей?! Юленькин, светлой души, самой чистоты и невинности... И опять леденею и в подругу мужеска пола обращаюсь: что мне с Юленькою в любви изъясняться, что рассматривать альбом рисунков для русского шитья,-- все равно, одинаково вкусно. Так,-- тихое, глупое умиление в душе, и будто сверху порошит чистым первым снежком,-- чувствительно и... прохладно. А от тетки -- платьем она меня заденет,-- и кровь в голову бросается, и начинаю брендить и быть дурак дураком! Юленька в наивности принимает это на свой счет, что я, должно быть, очень влюблен в нее и "страдаю..." Это-то объяснили ей, что мужчина, если влюблен, повинен "страдать" и "страдает", а девушка любимая должна его "жалеть..." И она "жалела" -- со всею добросовестностью и наивностью настоящей чистоты. А мне стыдно, совестно, ужасно... Ну и не выдержал раздвоения, сбежал. Нельзя, нельзя! Взять за себя такому, как я, такую, как Юленька,-- да это честнее привить ей дурную болезнь...
-- Ты бы на обеих женился, душенька,-- захохотала Марина Пантелеймоновна,-- с Юленькой бы о чувствах разговаривал, а с теткою жил...
Антон сказал, нахмурясь:
-- Да... Только смеяться тут нечему. Я думаю, что это самое странное между мужем и женою, когда он, чтобы ласкать ее, должен вызвать себе воображением призрака другой женщины или, когда она под его поцелуями закрывает себе и глаза, и память, чтобы думать, будто ее обнимает другой мужчина... Это, значит, они уже не друг с другом живут, а -- с воображением своим, со снами...