-- Ага! -- с торжеством сказала Марина Пантелеймоновна,-- вернулся-таки на свое, с чего начал. Вот оно -- то самое, чего не хотел слышать,-- про сны-то, как во снах люди жизнь проводят...
-- Да... И если сны грязны, мучься ими один или дели их с такою же грязью, как ты сам! Не навязывай себя душе чистой, чтобы не осквернить ее, чтобы своими погаными снами не разрушить ее прекрасных снов.
-- Ну уж это -- твое дело... Мудришь, брат! Пополам распоролся...
Антон печально кивнул головою.
-- Да! И не сошьешь!..
-- Снами-то не брезгуй,-- лукаво заметила Марина Пантелеймоновна,-- не очень их ругай. С ними, брат, легче... Жизнь тяжелая покажется -- с непривычки-то,-- если вовсе без них.
-- Я не брезгую. Кем я могу брезговать? Как? Я сам всех хуже... Напротив, ввдишь,-- отказался покуда от надежды выбраться из снов... Сама же попрекнешь меня Балабоневскою! А уж она ли -- не сон? Только унижение от них -- снов этих -- в душе беспредельно накипает, и ненависть против всех вас растет и пенится... Я тебе не шутя сказал, что я тебя ненавижу. Не всегда... Нет... Сегодня, например, я могу говорить с тобою, без искушения ударить тебя по темени вот хоть этим -- с комода -- кирпичом для иголок... а потом опрокинуть на тебя горящую лампу с керосином... будто приключился пожар и сгорела в нем без остатка забытая в общем перепуге безногая, беспомощная и никому не нужная старуха...
Он замедлил речь и искоса посмотрел на Марину Пантелеймоновну, проверяя впечатление, которое производят его слова. Оранжевая луна сияла гладко и невозмутимо. Антон с гримасою усталости и нетерпения договорил:
-- Но часто, очень часто, поднимаясь к тебе в мезонин,-- слово даю тебе! -- я сам не знаю, совладаю ли с собою,-- так горит душа моя мстить тебе за себя, и кровь вступает в мозг, и руки тянутся к твоему горлу...
-- Я знаю,-- очень мирно сказала Марина Пантелеймоновна.