Володя прочитал, бледнея от волнения. Сердце его ёкало, желудок сжимался. Квятковский поглядывал по сторонам.
-- Недурно?
Володя возвратил листок дрожащею рукою, а Квятковский немедленно изорвал бумагу на мельчайшие кусочки, скатал их в горошинку и глубоко затоптал в снег.
-- Да... страшно... смелость какая!..
-- Вы думаете, что это Борис? -- трепещущим голосом спросил Володя.
-- Я не думаю, чтобы он это сочинил, но он это раздавал, а может быть, раздает и здесь,-- в этом я уверен! А это все равно, как если бы он сочинял. Понимаете: я нашел эту штуку у себя на письменном столе после того, как Борис зашел ко мне и просидел минут двадцать именно у стола письменного. А сегодня встречаю Арнольдса: та же история и у него... В ресторанчике одном на Никитской на днях вдруг оказалась подобная литература за табльдотом под всеми кувертами. А в ресторанишко этот, я знаю, Борис каждый день забегает из университета перекусить... Смекаете?
-- Да... да... да...-- кивал головою Володя, бледный, с трясущейся челюстью.-- Он безумец! фанатик!.. Вы совершенно правы: он и здесь сейчас с какою-то такою особою целью... так странно одет...
Но Квятковский вдруг повеселел и сделался ласковый.
-- Нет, не совсем... Костюмировка эта у него невольная. Ему больше надеть на себя нечего. Со вчерашнего дня у нашего Бореньки -- omnia mea mecum porto {Все свое ношу с собой (лат.).}: только то и есть, что на нем...
-- Помилуйте, Квятковский. Ему отец всего лишь к новому году подарил полный гардероб...