-- Я думаю: вор за кошельком... руку цап!.. ан, бумага!.. Понимаете, господин пристав?.. и в ужасе! мне за это ничего не может быть, господин пристав?
Полицейский не отвечал ему ни слова: он с непоколебимым бесстрастием поглядывал направо и налево:
-- Господа, разойдитесь... Господа, не толпитесь... Совсем нет ничего интересного... Господа, разойдитесь... Господа, прошу...
В руке, указательным перстом которой он как бы слегка дирижировал любопытными, была зажата тоненькая пачка белых листков. Тихон Постелькин с спокойным и радостным даже лицом следовал непосредственно за грозным кортежем между Варварою и Агашею: глаза у этих девиц округлились и просто выскочить из лба хотели от любопытства.
-- Страсть люблю смотреть хороший скандал,-- говорил Тихон, поплевывая подсолнухами.-- Нет для меня лучше, как -- если полиция схватает жулябию. Давай, девки, пойдем теперь провожать, как повезут этого прохвоста, до самого участка...
Володя зашагал по узкой тропе, прямиком через снежное поле, к белым стенам и золотым главам Девичьего монастыря. Его несло к ним как на крыльях, но инстинкт самосохранения говорил ему, что нельзя спешить слишком заметно. Он был очень потрясен и взволнован и чувствовал в себе какую-то тяжелую пустоту...
"Шекспир сказал бы: "Его сердце оседлал свинцовый ужас!",-- поэтически вообразил он про себя и, как всегда, немножко облегчил душу цитатою... В слегка успокоенной ходьбою и отдалением от толпы голове его уже мелькало, что из всего этого приключения можно сделать красивую маленькую поэму вроде миллеровской баллады "Die Burgschaft" {"Порука" (нем.).} или крохотный, лаконически потрясающий рассказ вроде тургеневского "Наши послали"... "Влип"... Так и назову: Не Кончаев, разумеется... но Дюжаев там, что ли, или Катаев, Валяев... "Валяев влип"... Чудесно!.. Брагин,-- я не знаю, чего не дал бы за такой сюжет... Но я его сам использую! сам! сам!.. И все это опишу: и как снег блестел, и как кресты на монастыре горели, а "Валяев влип", и вот я иду, и задыхаюсь, и у меня больное сердце, и я боюсь, что оно у меня разорвется от волнения и бешеного бега, и у меня в уме одна мысль: "Поскорее бы дойти, спасти..." А ноги у меня подкосились, и я чувствую во рту медный вкус крови...
-- Куда это?
На крутом повороте кирпичной дорожки, обегающей монастырскую стену по направлению к реке, из-за угловой башни перед самым носом замечтавшегося поэта выросла колоссальная фигура Федоса Бурста. Он, будто бы шаля, расставил ноги, раскинул руки, заграждая Володе путь, но в глазах его не было ни малейшей игривости... они смотрели сурово и зорко.
-- Реку смотреть? Будет! Надоело! Холод, ветрено! Сам ушел и тебя не пущу... Пойдем в "Голубятню" пиво пить!