-- Я только узнать, приедете ли вы ужинать...-- прошептала струсившая, побледневшая Балабоневская, и сердце у нее так билось, что дыхание тяжело засвистело и, скрипя, запрыгал желтый плюшевый корсаж.
Антон посмотрел на ее покорно склоненную голову... "Позовешь -- буду в раю, ударишь -- поцелую кулак!" -- говорила вся смирная фигура и ужимка женщины: и робкий взгляд из-под черных ресниц, и шепчущие грубые губы в темном пушке, и мягкий страстный изгиб белой шеи... Смотрел Антон грозно, почти свирепо, но мало-помалу судороги лица его утихли, а морщины расправлялись, пока не перешли в гримасу смеха, с злобным-злобным огнем в глазах.
-- Конечно, приеду! -- захохотал Антон,-- конечно, милая моя, неоцененная моя, приеду... Фу, черт! Я не знаю, что на меня здесь нашло: можете себе представить,-- я не узнал вас сейчас, когда вы подошли... мне вообразилось, что вы -- другая... Фу, черт! Даже жутко!.. Фу, черт! Ну как же я вам рад!..
-- Говорят: это -- мне богатою быть! -- счастливо улыбаясь, так и расцвела блаженная Балабоневская.
Он задержал ее за обе руки -- мягкие, цепкие, страстные, глупые руки -- тряс их, мял их.
-- Могу ли я не приехать? Я -- к вам?.. Разве вы не знаете, что я -- в своем роде пушкинская Татьяна, только в штанах? Так сказать,-- "моя тэбэ отдана и будыт вэк тэбэ вэрна"...
-- Ну уж, воображаю! -- потупилась Балабоневская.-- Ну, Антон... пустите руки! вы мне больно делаете!
Он смотрел на нее все теми же злобно-веселыми, причудливыми и сладострастными глазами.
-- Какая вы шикарная сегодня!
-- Нравлюсь? я рада!