-- Лишен этой возможности от природы, а собственная моя мать была стерва... Едем!
-- Антон!
-- Черт! Да неужели вы не видите, что я влюблен в вас как никогда? Еще минута -- и я начну целовать вас при всех, среди зала, на лестнице...
Вся действительность исчезла для Балабоневской. Зал, публика поплыли в розовом тумане. Она умолкла и грузно повисла на руке Антона, стиснув зубы, трудно дышащая, с красными пятнами на побледневшем лице. У нее сделался вид больной или пьяной, и многие в толпе, сквозь которую они проталкивались, с изумлением встречали ее шалый, тяжелый взор... На входной лестнице, сияющей мраморами и красным сукном, Антон остановил распорядителя,-- младшего Рутинцева, который, проводив кого-то из артистов до кареты, весело бежал из раздевальной, прыгая вверх через две ступеньки.
-- Авкт! Ты знаешь Анну Владимировну и Зою Владимировну -- дочерей madame Балабоневской? Будь добр, найди их и сообщи, что мамаша почувствовала себя немножко не по себе и уехала...
-- Да, будьте так любезны, monsieur Рутинцев! -- едва произнесла Балабоневская каким-то суконным языком.
Внизу, когда капельдинер, по смешному, московскому обычаю, вытряхнул перед нею из мешка шубу, шапку, теплую обувь, она одевалась как автомат, с ужимками и жестами одурелой кошки...
А сверху неслось тучевым стоном:
Есть на Волге утес; диким мохом порос
Он с боков от подножья до края,