День был праздничный. После обеда мать и сестры Ратомские стали собираться в театр. Володя нарочно замешкался, рассчитывая в опустелом доме, на свободе, объясниться с Агашей... Но из этой затеи едва не вышло скандала. Агаша наговорила молодому человеку самых едких дерзостей. Он убежал из дома как бешеный, едва сдержавшись, чтобы не ударить язвительную девку. В театре он сидел как в воду опущенный и всю ночь потом опять не мог заснуть. Буйная ссора встряхнула и перевернула его мысли, как гроза какая-нибудь. Его ужасало, как некрасиво сложилось его поведение в последние дни. Он увлек женщину по наглой прихоти и случаю, нимало не любя ее; потом ни с того ни с сего оттолкнул, оскорбил, оплевал ее неизвестно за что, как самую низкую тварь; потом, как ни в чем не бывало, снова заигрывал с нею, точно с проституткою; и, наконец, когда она, возмущенная, дала ему понять, что порядочные люди не обращаются так с честными женщинами, он, рассвирепев, чуть не прибил ее, лез к ней с наглыми притязаниями как самый грубый, развратный самец-дикарь. И все это потому только, что он барин, она ж -- горничная: велика ли птица горничная? кто же церемонится с горничной?
"А еще демократа корчит! -- дразнил Володю мучивший его бессонницей бесенок.-- Вот горничная и дала тебе урок... получи и распишись! И не видать тебе ее теперь, как ушей своих... Какому-нибудь Тихону Постелькину достанется, а тебе -- нос... А как целовалась-то? как влюблена была? Эх ты!.. А характер какой? сколько достоинства! силы! страсти! Прав Квятковский: Кармен! Именно что Кармен!.. Вот у кого уважению-то к себе учиться. Герцогиня в лохмотьях! А ты с нею, как с тварью... Эх ты!.. Что имеем, не храним, потерявши, плачем... Кармен! Si tu ne m'aimes pas, je t'aime, mais si je t'aime, prends garde à toi... {Меня не любишь ты, так я люблю тебя, но если я тебя люблю, то берегись меня... (фр.)}. Именно, именно -- русская Кармен!" Два дня Володя выдерживал характер, но на третий, когда "русская Кармен" вошла в его комнату и стала вытирать пыль с мебели,-- юноша порывисто приблизился к ней.
-- Агаша, голубушка! -- заговорил он взволнованным, смиренным голосом,-- послушай, помиримся? Ну зачем ты сердишься?
Она не отвечала, стоя с потупленными в землю глазами. Он взял ее за плечи и повернул к себе. Агаша вырвалась.
-- Оставьте, барин. Так нельзя,-- сухо сказала она, глядя в сторону,-- сегодня ластитесь, а завтра кричите. Я так не могу. Я хоть и не барышня, но во мне живая душа есть. Обижать себя я не позволю.
Руки молодого человека задрожали, а в глазах показались слезы.
-- Ах, Боже мой! -- залепетал он проворно и бессвязно,-- какая ты... Но ведь я же сознаюсь, что виноват,-- я прощения прошу... прости меня, голубушка!.. ну ради Бога!.. я больше не буду таким глупым... я... я так тебя люблю!
И он стал целовать ее руки. Мало того, что это было с Агашей впервые в жизни: "Владимир Александрович ни у кого, кроме мамаши, не целует рук!" -- пробежала быстрая мысль в ее голове и еще большим торжеством оттенила для девушки новость гордого ощущения. Смуглое лицо ее залилось румянцем. Она долго не отнимала у Володи своих рук. Потом крепко взяла его за лицо и грубым жестом сблизила его губы со своими.
-- Ну смотри... в другой раз не прощу!
И в этом первом "ты", и в ее резко-повелительном тоне, и в смелом хозяйском жесте -- сказалось все будущее возобновленной связи: женщина взяла верх.