Писатель возразил с большим почтением, но тем же снисходительным тоном, как о Тургеневе:
-- Великий отрицатель... Пора дать обществу положительные устои. Понимаете? Почва готова... Надо на ней строить. Ясно?
Евлалии ясно не было, но она стыдилась сознаться: Георгий Николаевич произнес свой суд так решительно и небрежно, словно провозглашал детскую, общеизвестную истину, что дважды два четыре, земля вращается вокруг солнца, магнит имеет способность притягивать железо.
-- Я поняла...
Георгий Николаевич продолжал:
-- Старики на это уже не способны. Они слишком художники. Их заел "хороший вкус". Я не поклонник писаревщины: это веяние уже отошло в вечность вместе с лохматыми семинаристами в синих очках и стрижеными девицами правоверного нигилизма. Но и художество слова спело свою песню. Будущее не за ним. Из стариков, кто поумнее, сами сознают свое бессилие и слагают оружие. Гончаров замолк после "Обрыва". Тургенев провалился с "Новью" и с испуга начал лепетать, как впавший в детство... какие-то мифы, побасенки, легенды!.. Островский исписался до жалости. О графе Льве Толстом я знаю наверное, что он бросил перо, отказался от художественного творчества навсегда... Он учится по-гречески, чтобы читать Евангелие в оригинале, и целуется с какими-то сектантами... Да! Сумерки богов! Но так и должно быть, потому что не боги теперь нужны.
-- Но все их так любили... и я вот! -- возразила смущенная Евлалия.-- Я просто не знаю... Я так привыкла вам верить, и, конечно, вы такой знаток во всем этом... Но, если они уйдут, право, Георгий Николаевич, станет ужасно пусто!..
-- Где! В душе или в России? -- засмеялся писатель.-- Не беспокойтесь! Свято место пусто не бывает.
-- Боги уйдут, а кто им на смену?
-- Люди! -- сказал Георгий Николаевич, и в тоне его голоса, до сих пор слегка недовольном, послышались сильные, горделивые ноты.-- Люди широкой искренности, сознающие самих себя, не имеющие идолов и не желающие быть идолами.