-- Как? как вы сказали? -- внезапно раздался у самой скамьи ленивый густой голос Антона Арсеньева.
Георгий Николаевич вздрогнул, а Евлалия даже слегка вскрикнула от неожиданности.
-- Фу, как вы незаметно подобрались!..-- с досадою сказал писатель.-- У вас волчий шаг... Можно ли так пугать?
-- Виноват, Евлалия Александровна,-- деланно тянул Арсеньев, качаясь перед ними над тростью, как длинное, узкое, черное привидение.-- Как вы сказали,-- повторите пожалуйста, monsieur Брагин? -- Меня заинтересовало... Будущее принадлежит людям без идеалов и негодным в идеалы?
-- Ничего подобного! -- с тою же досадою возразил Георгий Николаевич.-- Я говорил об идолах, а не об идеалах.
-- А! Это, разумеется, не одно и то же! -- промычал Арсеньев, странно засмеялся и зашагал дальше.
-- Он испугал вас? -- мягко, с нежным беспокойством спрашивал Брагин Евлалию: когда она вскрикнула, ее рука нечаянно инстинктивно очутилась в его руке, и он, сам весь всколыхнувшись, не замечал, что продолжает удерживать эту мягкую, нервную ручку в своих ладонях.-- Оригинальный господин!.. Я слышу, как бьется ваше бедное сердце.
Евлалия сообразила наконец, что ее рука все еще остается в руке литератора, сильно покраснела в темноте -- и отодвинулась от своего собеседника.
-- Я его вообще боюсь.
-- За что? Он, кажется, не из опасных? Правда, строит из себя какую-то демоническую фигуру. Это смешно. Это осталось в прошлом десятилетии.