-- Нет, мне все равно,-- пусть бы строил себе, что ему угодно!.. Я не напускного в нем боюсь, а в нем настоящее есть... страшное!..
-- Вот как! -- опять слегка недовольным тоном воскликнул Брагин.-- Не подозревал... Так он у вас, оказывается, в некотором роде таинственный незнакомец?! В наш век эти господа бывают двух категорий: или заговорщик, или червонный валет... Он из которой?
-- Ему отличиться хочется,-- разъяснила свою мысль Евлалия,-- понимаете? -- чтобы не быть, как все... Это в нем кипит, гложет его. А изумить мир нечем.
-- Я слыхал, напротив, что он замечательно даровит.
-- Да, но все -- как-то наполовину. Дилетант. А он по гениальности тоскует. Когда я была в последний раз у его сестры, Сони, он показывал мне свои настольные книги, сочинения какого-то итальянца, очень толстая и с ужасными рисунками... точно ад!.. В них, он говорит, доказано, что гений и сумасшедший -- две стороны одной медали, и преступление -- изнанка таланта.
-- Ага! Ломброзо! -- с одобрением отозвался Брагин.-- Теперь это страшно в моде! Наш Дриль апостольствует о том же в России... Что же? Вы опасаетесь, что мрачный господин, разочаровавшись в своей гениальности, захочет перевернуть медаль и вместо талантов блеснет безумием?
-- Ему отличиться хочется,-- твердила Евлалия.-- Вот увидите: он убьет кого-нибудь, чтобы отличиться... или себя убьет как-нибудь особенно, чтобы даже и хоронить его не стали!.. Он нелепый, я его боюсь...
-- О нет, он жалок...-- с презрительным снисхождением возразил писатель и, помолчав, прибавил:
-- Алкивиад, не имеющий собаки, чтобы отрубить ей хвост.
Евлалия сразу развеселилась и залилась звонким, серебряным смехом.