-- На вас же смотрю -- ничего?
Лангзаммер засмеялась.
-- Комплимент за грубость,-- значит, квиты, погашено... Давайте руку, Федосенька: помиримся.
-- Да я и не ссорился.
-- А вопрос о Каролееве, господа,-- продолжала курсистка,-- в виду разделившихся мнений, я думаю, лучше всего будет поставить на голосовку?
Берцов кивнул головою.
-- Согласные встают, не согласные сидят... Бурстинька, вы вскочили в одиночестве!
-- Да, ежели так, я, пожалуй, лучше тоже сяду! -- при общем хохоте воскликнул техник.-- Борис, плесни мне хоть пива с горя: обиду залить...
-- Обойдемся и без буржуа,-- сказал Берцов.
-- Обойдемся и без буржуа,-- как эхо, повторила в углу комнаты бледная женщина, уже за сорок лет, с черными глазами, полными застарелого ужаса и гнева, глазами большого и долгого страдания. Среди молодых и довольно франтоватых курсисток она в своей стрижке и суровом, почти монашеском платье полумужского покроя, сидела старомодным призраком былых нигилистических времен, ушедших уже в область легенд и полуфантастических воспоминаний. На молодое поколение кружка она смотрела с нескрываемым холодным презрением, несколько смягчая взгляд свой лишь для Бориса Арсеньева и Лангзаммер. С Берцовым она одна обращалась в ровнях, а он относился к ней с почтительным вниманием, как к признанному и непоколебимому авторитету, с заслугами давности. Женщина эта, прикосновенная к одному из первых еще семидесятных политических процессов, испытала на веку своем и одиночную тюрьму, и Пинегу, и пешее бегство тундрами и хвойными лесами, и выстрелы кордона на границе. Голова ее поседела и в минуты волнения тряслась, но глаза горели неукротимым пламенем сосредоточенной, упорной, фанатически однодумной мысли. Настоящую фамилию ее знали только Берцов, Борис, Лангзаммер, Бурст и еще одна из дам. Для остальных она была просто Анна Ивановна. Она-то и привезла письмо из-за границы -- и она же должна была отвезти ответ.