-- Об Антоне -- что говорить! Он несчастный... Я на него всегда как на предостерегающий урок смотрю...
-- Так расскажите нам историю вашей любви: мы слушаем...
-- Да любви никакой не было, именно любви, а было половое чувство к женщине... и вот это-то именно,-- что никакой любви нет, а половое влечение есть,-- и пристыдило меня, и заставило себя взять в руки... Мне тогда четырнадцать лет было...
-- Ого! Раненько вы начали!
-- Час от часу не легче! -- смеялся Бурст.-- Ну, Борька, удивительный ты субъект... Мы его Иосифом Прекрасным считали, а он -- изволите ли видеть, когда развился...
-- В том-то, брат, и штука, что не развился, а хотели меня развить... Вы, Рахиль, не имеете понятия, а вот Бурст знает некую Марину Пантелеймоновну, живущую у нас в доме... По-моему, она не в своем уме и,-- не будь она безногая и накануне смерти,-- давно бы пора поместить ее в Преображенскую больницу. Вредное существо, злое, опасное... Я половину безумств, которые выкидывает братец мой, приписываю ее влиянию, потому что они друзья, и она в нем души не чает... К сестре равнодушна, меня прямо-таки не любит... может быть, даже ненавидит... И я очень рад, потому что лгать мне противно, говорить с нею ласково выше моих сил. Знаете: органическая антипатия.
-- Как к дамским хвостам? ---лукаво переспросила Лангзаммер.
Борис улыбнулся.
-- Нет, скорее антипатия к дамским хвостам выросла из этой. Вы слушайте... В то время госпожа эта только что обезножела. Поместили мы ее в мезонин, распределили между собою дежурства, чтобы ее навещать. Капризничала она невыносимо и только с Антоном была хороша, хотя и ему делала сцены, после которых он белый выходил от нее... Мы с сестрою довольно скоро отбились от наших дежурств. Марина Пантелеймоновна того даже не заметила: настолько мы были ей не нужны. Да ей никто не нужен... может быть, Антон немножко, а то -- никто... Она в себя ушла, о прошлом думает, а прошлое у нее, сказывают люди, такое, что в сказках Боккаччио не найти... И она в эти воспоминания сосредоточилась, смакует их и живет ими... Воплощенная гордость греха самим собою! Говорю вам, что ее надо в сумасшедший дом... Маньячка, мономанка... Ну-с, в один скверный вечер просит она меня почитать ей вслух... "Что же именно, Марина Пантелеймоновна?" -- "А вот,-- говорит,-- Антон вчера книжку оставил, так ты, где заложено, дальше читай". Беру: оказывается, как раз "Декамерон" Боккаччио... По репутации я книгу знал, но там... про какую-то принцессу Алатиэль... черт знает что! Никогда не ожидал ничего подобного... Я две страницы прочитал, а потом отложил книгу в сторону, говорю: "Этого, Марина Пантелеймоновна, я читать не стану..." Она уставилась на меня своими безумными, возмутительными глазами... "Почему, Боренька?.." -- "Потому, что здесь напечатаны гадости, о которых и думать нехорошо,-- не только что вслух..." Она вдруг как расхохочется,-- точно ведьма какая-нибудь. "А я,-- говорит,-- только такое и люблю слушать".-- "Удивляюсь!.." Она смотрит на меня, крючится. "Это,-- говорит,-- оттого, что ты глупенький и не знаешь, чем женщина хороша..." -- "Нет,-- говорю,-- чем женщина прекрасна -- я знаю, но то, что вы прекрасным в ней находите, мне действительно противно: это не женщины вам нравятся, а скоты..." -- "Что ты понимаешь? Как ты можешь рассуждать! Ты мальчишка! Ничего не испытал!" Так состязались мы слово за слово,-- и вижу я, что она даже бешенством каким-то против меня разгорается... Убила бы, кабы смела и сила была. Ну я вижу: остервенилась баба, волноваться ей -- больному человеку,-- конечно, вредно... замял разговор, перевел на другое. Она ничего не слушает, улыбается злобно, молчит... Потом,-- нет, неймется ей: "Боря,-- говорит,-- а Боря! Слушай... Ну а из Сониных подружек,-- то есть, сестры моей Сони,-- которая тебе больше нравится?" Я подумал,-- говорю: "Да они все -- девочки хорошие, я со всеми приятель".-- "Да что же у тебя глаз во лбу нету, что ли? Которая-нибуць да лучше же других?.." -- "Ну,-- говорю,-- если хотите, то..." -- впрочем, nomina sunt odiosa {Имена ненавистны (лат.). Употребляется в знач.: имена называть не следует.}, ибо ты, Бурст, эту барышню знаешь. "Ага,-- говорит,-- вот в кого ты влюблен!" -- "Да не влюблен я, она умненькая, приятная, рассудительная... читала много, манеры у нее приличые..." -- "Уж ладно, ладно! Влюблен! Так мы и запишем, так и будем знать, в кого ты влюблен..." Дня четыре спустя были у нас гости, то есть именно собрались к сестре Соне гимназистки -- ее подружки. Ну игры, шалости... Вдруг зовет меня к себе наверх Марина Пантелеймоновна. "Что прикажете?" Смеется, зубы скалит. "Что, Боренька? Рад, небось? Доволен видеть свой предмет?" -- "Опять вы? Помилуйте! Какой предмет? Бог с вами!" Смеется, зубы скалит. Потом шепчет: "Стань на сундук да посмотри за перегородку,-- увидишь хорошее". Я сразу почувствовал, что она мне какой-нибудь обидный подвох приготовила, но -- под ее глазами наглыми и глумливыми -- гордость вспыхнула: да -- что, в самом деле? Боюсь я, что ли, ее? Встал на сундук, заглянул за перегородку, а там эта самая девочка -- "предмет"-то мой воображаемый -- переодевается: рядиться они, что ли, задумали... Ну... и, действительно, хлынула в голову какая-то скверная волна, и смотрел я на картину эту дольше, чем следовало... и, может быть, пропал бы с этого момента, отдался бы во власть поганым мыслям, да -- к счастью -- оглянулся на Марину Пантелеймоновну... Умирать буду, а не забуду ее лица! Такого злобного самодовольства, такого восторга к моему унижению, такой сладострастной радости, что победила она, и я, мальчишка, сейчас упаду в позор,-- нет, этого и описать нельзя... так только бесов рисуют!.. Меня сразу -- как холодною водою обдало. Спрыгнул я с сундука, говорю ей: "Как вам не стыдно? Вы же старая женщина, больная!" -- и пошел вон. А она заливается смехом и хрипит мне вслед: "Боренька! Что же мало посмотрел? Ты еще! Мне не жалко... А то позабудешь!"
Борис умолк.