-- Фигуры не переврешь?
-- Эва! Даром, что ли, Манохину деньги платил?
-- Ах как вы меня выручили!-- закланялся ему в пояс Рафаилов, близорукий до неспособности размерять энергию собственных движений.
-- Только у меня дамы нет? -- с жалобным уже видом обратил Тихон на Бурста вопросительные глаза.
-- Будет дама! Лангзаммер, не удостоите ли сего молодого индивидуя кадрилью?
-- Танцую, душечка, с Владимиром Ратомским.
-- Ах как мы аристократичны!
Оборвался Бурст и еще на двух предложениях -- и уже не как с Лангзаммер, не потому, что дамы в самом деле танцевали, а просто потому, что, проэкзаменовав на глаз незавидного кавалера в дешевеньком костюме из табачной лавки, гордые девы обижались, надувались и холодно отказывали. Тихон Постелькин повесил нос. Танцевать кадриль ему хотелось страшно. Бурст посмотрел на него, и ему стало жаль парня, которого он сам же взбудоражил на танцы.
-- Погоди, брате,-- сказал он, окидывая зал соколиным оком.-- Погоди! есть у нас в запасе дама,-- та не откажет... Кажется, на твое счастье не занята... Пойдем-ка!.. Такая дама... жоли!.. {Красивая!.. (фр. joli).} Мы, брат, еще всем нос утрем... знай наших!
Он пробрался к Соне Арсеньевой и объяснил ей, что надо выручить бедного кавалера, оставшегося без дамы и робеющего ангажировать незнакомых барышень. Соня улыбнулась навстречу Тихону с обычною своей ласковостью и дружелюбием.