-- Прекрасна, как никогда...-- пробормотал Антон Арсеньев, глядя на нее с высоты своего длинного роста через толпу.
Она шла, не опуская головы, не потупляя глаз,-- смотрела перед собою смело и гордо,-- точно вызывая на бой будущее. Венец в руке шафера -- брата Володи -- качался над ее головою, блистая, как символ и пророчество победы...
-- Шлем Валькирии,-- шептал любимое свое сравнение бледный, растроганный, чересчур уже веселый и неестественно улыбающийся Квятковский.
Антону показалось, что синие глаза Евлалии,-- глядя тоже поверх толпы,-- встретились с его глазами, что она издалека узнала его... Он перестал тянуть шею вперед, опустился с носков на всю ногу, нахмурился.
"Этого недоставало,-- озлился он.-- Что она теперь обо мне подумает? Сердечкин! Байронист! Этакая гнусь, пошлость... Несчастный влюбленный!.. Взлохмаченный "молодой человек" с картины Пукирева! Как это я еще в шафера не напросился -- для полноты эффекта? "Нет, за тебя молиться я не мог, держа венец над головой твоею..." О пошлость, пошлость, пошлость!"
Он повернулся было, чтобы выйти из церкви, но встретил любопытный взгляд Ольги Каролеевой, которая, оплакав все слезы, полагавшиеся ей по штату, как сестре невесты, теперь вертела своею хорошенькою головою вправо и влево, скучая и выискивая знакомых. Антон подумал с досадою: "Недоставало, чтобы эта брильянтовая пигалица завтра трещала на всю Москву: "Бедный Антон Валерьянович был так взволнован, что не мог достоять до конца венчания... бежал! Ну просто словно волки за ним гонятся! бежал!"
И остался.
Женихом и невестою давно уже было решено,-- вопреки сильному противодействию Маргариты Георгиевны,-- что после венчания не будет никакого пира и бала, но, заехав домой лишь принять поздравления и переодеться, молодые немедленно проследуют на Брестский вокзал и -- в свадебную поездку, за границу. Маргарита Георгиевна все-таки выговорила себе одну льготу: проводить дочь до Голицына.
-- Я проеду на денек к Савве Звенигородскому,-- помолюсь за твое счастье.
-- Мама! Да вы же католичка?!