-- Вы? Не можете!
-- Почему вы знаете мои средства? Вы не видали меня на сцене.
-- Не можете Лонину играть!
-- Это странно, как вы голословно...
-- Не можете. Вам кто-нибудь брильянтовые серьги поднесет,-- вы Лонину в брильянтовых серьгах и махнете.
Тут-то и вмешался Братин. Вежливый, веский, авторитетный, он, заступаясь за Лидию, мягко расчертил искусство, как некую географическую карту, на несколько областей, и каждой отдал, ей же честь -- честь, ей же дань -- дань. Одобрил энтузиазм Бурста, похвалил Ермолову, но указал, что идеологи-реалисты спели свою песенку, как и романтики: художественная правда человеческих документов побеждает самую красивую идейную тенденцию. Осудил "Сорванцов" и "Чудовищ", но слегка посмеялся над суровыми пуританами, признающими только дидактическое искусство, театр-школу, театр-храм, отметающими творчество субъективной жизнерадостности, наслаждение существованием как самочувствием,-- без вторых, хотя бы и высших, целей,-- an und für sich {Как таковых, безотносительно (нем.).}. A между тем искусство так беспредельно широко, разнообразно, и всем жрецам своим, по каким бы тропам ни шли они к цели,-- только бы искренно! только бы вполне искренно! -- оно улыбается одинаково приветным и радостным лицом...
Квятковский наклонился к Антону Арсеньеву и шепнул:
-- Начинаю подозревать, что святое искусство -- вроде купчихи у Писемского.
Тот, злой и бледный, безмолвный во весь ужин,-- окинул остряка скучным взглядом:
-- Какой купчихи?