-- Фюить! -- свистнул Квятковский,-- слышал! Ах, черт! Батюшка, Владимир Александрович! Вставайте, душенька! что реветь-то? И еще животом на земле лежите! Пищеварение застудите и брючки запачкаете... Вставайте, господин! честью просят!
Долго водил Квятковский Володю по парку, терпеливо слушая первые взрывы его отчаяния... Спокойный, ровный, насмешливый тон молодого человека подействовал на Ратомского: мало-помалу рыдания его стихли, осталась только свинцовая тяжесть на сердце.
-- Крепитесь! Будьте мужчиною! -- ободрял Квятковский.
-- Ах, Кв... Ква... Квя... Квятковский! такое раз... разочарован... ван... вание!..-- всхлипывал юноша.
-- Ничего! такие ли еще бывают. Все к лучшему в этом лучшем из миров: обожглись на молоке, вперед будете дуть на воду.
-- И так резко... сразу...
-- Сразу-то лучше: ампутация... бац и готово! -- как гильотина Kopf -- ab! Kopf -- ab! {Голову -- долой! (нем.)}
-- Я любил ее...
-- ..."Горацио!" -- прибавьте "Горацио", так красивее... Я любил ее, Горацио! И были большим дураком, мой принц!.. Любили,-- так разлюбите! "Нет, не любовь -- презренье к ней!" Это даже и в "Гугенотах" поется...
-- Что мне делать? Что мне делать? -- воскликнул Володя, ломая руки уже с несколько напускным трагизмом.