-- И вот заведение! Пожалуйте! -- воскликнул Квятковский.
Володя вздохнул в последний раз, нахмурился и махнул рукою.
Дачный трактирчик с биллиардами принял в свои недра дачного Фауста и его Мефистофеля, как мирная пристань, покончившая треволнения и бури долгого и бесполезного плавания. Часом позже -- срезать семерку в среднюю сделалось для Володи важнее всех Серафим на свете. Мир праху отцветшей без расцвета первой любви!
VIII
На дальней окраине царицынского парка, еще Тургеневым в "Накануне" воспетого, есть круглая беседка, слывущая у дачников под названием "Золотого снопа". Ее белые колонны под куполом и ржавым железным снопом на куполе, когда-то, быть может, и в самом деле вызолоченном, покрывают большой жертвенник-пьедестал, никогда не попиравшийся ногами статуи. Говорят, что стоять на жертвеннике должен был Аполлон. Вид вдаль ему, зоркому богу, открывался чудесный. С высокого холма от самой беседки сбегает плотно протоптанная, закаменелая в белую твердую полосу тропа, исчезая внизу на широких бархатных лугах, прорезанных извилистым ручьем, которым наводняется верхний царицынский пруд. Ручей мелеет, тощает, иссякает с каждым годом, и почва вокруг него заболачивается, но болото так изумрудно-зелено, и так весело кудрявится над ним молодой ракитник!.. А дальше -- лиственное море старого леса, далеко видное с горы по трепетным верхушкам. Все зелено, кудряво, сильно... Хорошо!
Вместо бога на жертвеннике -- по острым углам его спинами друг к другу, повесив недостающие до помоста ноги,-- сидели Борис Арсеньев, неразлучный приятель его техник Федос Бурст и небольшого роста безбородый юноша лет двадцати двух, одетый в серенький с искрою, дешевенький костюмчик готового платья, с булавкою-жуком в чрезвычайно цветистом галстуке, с шляпою-котелком, которою обмахивался, в руках,-- красных, куцапых, короткопалых. Лицо его было ни красиво, ни дурно -- "простое лицо", каких природа отпускает по двенадцати на дюжину,-- чрезвычайно румяное и слегка веснушчатое. Сейчас юноша раскраснелся еще более обыкновенного, потому что Борис говорил неприятные вещи на его счет. Он обиженно искривил и сжал губы, нахмурился и с тупым конфузом уставил серые, узко прорезанные глаза на облупленную от штукатурки сетчатую колонну... То был третий, последний, "Ломоносов" Бориса Арсеньева, Тихон Постелькин.
-- Все позабыл за лето! Все! Ну понимаешь, Федос, решительно все!..-- скорбно горячился Борис.-- Словно мы и не начинали учиться... Помилуй! Спрашиваю его: что есть коэффициент? А он, долго подумавши, обрадовал меня: "Это будет в Балтицком море!.." Ну что же? Руки опускаются!.. И почему в "Балтицком"? Не можешь ты, по крайней мере, хоть назвать по-человечески: в Балтийском? Невозможно это для тебя? А?
-- В Балтийском...-- угрюмо и покорно повторил "Ломоносов".-- Я думал: ты про Категат...
-- А Категат, по-твоему, в Балтийском море? Славно!.. Все ты позабыл, Тихон! Все, все, все!..
Федос Бурст с треском захохотал. Борис беспомощно развел руками.