-- Ратомский! Владимир,-- окликнул его Борис Арсеньев.-- Ага! Ну что, брат? Получил крещение? Поздравляю. Кто читал? А-а-а... Хорошо? На гимназию не похоже? Да ты что же -- как будто не в своей тарелке и красный даже?
Володя оглянулся, не слушает ли кто чужой, и почти с ужасом в глазах наклонился к уху Бориса.
-- Я, Боря... мне очень стыдно... Я, Боря, ничего не понял.
-- Ничего?!
-- Ничего. Носятся в голове новые слова какие-то целым вихрем, а связать их не могу.
-- Странно! Боголепов -- он сухарь, педант, формалист, мухомор скучнейший, но нетрудно читает: без отвлеченностей и отступлений, одно дело, никаких заковык. Троицкий -- каждую фразу семь раз примеряет прежде, чем отрежет и возвестит вслух, в мякиш разжеванною пищею слушателей кормит... И не понимаешь?
-- По чести тебе говорю: нет.
Борис жалостно округлил глаза.
-- Беда, брат! Если тут сплоховал, как же ты будешь слушать общественные науки?
Он так зажалел, заахал, заволновался, что уже не мог расстаться с сконфуженным приятелем и увел его к себе -- на Остоженку, в один из старых, кривых переулков вокруг Ильи Обыденного, где Москва похожа на окраину плохого губернского города, тиха и мертва, как пустырь, а -- поверни за угол, и опять кипит между огромных домов лихорадочная, муравейная жизнь. На Остоженке молодые люди нагнали Антона. Он оказался в духе, поздоровался с Володей очень любезно и, сверх обыкновения, несвысока.