-- Я не подслушивал, а нельзя не слышать: вы кричали на все комнаты.
-- А если кричали, то, стало быть, нет и никакого секрета. О секретах не кричат, а шепотком разговаривают.
Но в конце концов Агаше пришлось признаться, потому что Володя серьезно обиделся на нее, заревновал, забеспокоился. По участию в заговоре Варвары он основательно заподозрил, что в тайне двух женщин замешан так или иначе и брат Варвары, Тихон Постелькин, а его Володя давно уже терпеть не мог. Молодой приказчик оставался -- покуда -- единственным мужчиною, к которому Володя ревновал свою Агашу. Он очень хорошо помнил, как еще задолго до начала их связи он застал Агашу с Тихоном в последний вечер пасхального гулянья на сумеречной Остоженке под воротами в любовном разговоре. Тихон звал девушку к себе на квартиру: пить чай; Агаша отнекивалась, но в конце концов, явилась с праздника домой лишь поздно ночью, так что на другое утро даже получила строгий выговор от m-me Фавар. Володя знал, что Варвара Постелькина сватала брата к Агаше и что брак этот не состоялся совсем не потому, чтобы жених был неприятен Агаше, но потому, что как раз в это время увлекся ею он, Володя, и новая любовь вытеснила из ее мыслей прежний каприз. Совершенно ли рассеялся этот каприз? Володя не то чтобы сомневался, но -- злился, что не чувствует в себе настоящей уверенности. И, злясь, ненавидел нисколько не подозревавшего о том Тихона Постелькина от всей души. Вообще с тех пор, как вся жизнь Володи -- как-то незаметно по процессу, но очень ощутительно по результатам, -- стала фильтроваться, словно жидкость сквозь пропускную бумагу, чрез его отношения к Агаше, молодой человек успел обзавестись почти непроизвольно несколькими ненавистями, мелочными, нелепыми, отчуждавшими его от прежних друзей и опасно сузившими круг его обращения. Особенно возненавидел Володя в последнее время Антона Арсеньева -- после одной встречи и разговора в "Голубятне", когда мнительному юноше почудилось, будто Антон какими-то судьбами проник в секрет его связи с Агашею, и мефистофельски издевается над нею, и глубочайше презирает его за нее. Никогда ненависть не рождалась более случайно и незаслуженно. Антон не только не знал ничего о демократическом романе юного Ратомского, но, если бы и узнал, то пропустил бы мимо ушей, не обратив внимания. Тихон Постелькин говорил о нем правду Агаше, что "до нас ли ему? он скоро самого себя узнавать не будет..." А дело просто вышло так, что в тот плачевный вечер Володя прочитал Антону вслух свою только что оконченную "Царицу фиалок" с опаловым телом и изумрудною душою. Антон терпеливо выслушал и положил суд.
-- Стихи блестящие... только уж очень душисты. Словно вы их три дня в цветочном одеколоне купали.
-- Вам не нравится?
-- Отчего -- нет? Для любителей словесной парфюмерии -- лучше не надо.
-- Вы смеетесь?.. Это обидно.
-- Совсем не смеюсь. И, пожалуйста, не считайтесь вы с моими эстетическими капризами. Я -- одинокой старовер, а вы пишете для публики. Публика сейчас обожает искусственные ароматы, которые вы разливаете с таким совершенным и щедрым мастерством. Ваша поэма должна иметь огромный успех.
-- Вы все-таки иронизируете... Согласитесь, однако, что -- если поэту надо выбирать между ароматом и вонью...
-- То победит аромат. Совершенно с вами согласен, хотя -- о, Бодлер!-- за одну строку его "Charogne" {"Падаль" (фр.).} можно отдать все ароматы Индии, которыми леди Макбет смывала с своих прекрасных белых ручек кровь Дункана и Банко... Что поделаешь, Владимир Александрович? Таков уже у меня круговорот мозгов, как выражается какой-то купец у Лейкина. В вонь жизни верю, в аромат -- нет. И согласен со стариком Марциалом, что -- довольно верная примета: "Нехорошо пахнет тот, от кого хорошо слишком пахнет..."