Антон, мрачный и недовольный, откинулся головою на спинку своих кресел.
-- Я еще слишком болен, чтобы любить, быть любимым и прочее, и прочее в том же чувствительном роде...-- сухо и уныло возразил он.-- Слишком болен и боюсь, что никогда не буду здоров... Садитесь, мой друг. В шашки могу в пикет могу, а в любовь и в шахматы -- пасую: сложно!.. Вот тоже бирюльки очень хорошая вещь, -- только надо, чтобы из соломы, а не из слоновой кости... Привезите мне бирюльки, милая моя Нимфа, и будем мы с вами таскать, таскать эти бирюльки по целым вечерам -- до тех пор, пока я не уеду в Крым...
-- А я? -- бледно и криво улыбнулась Балабоневская.
-- А вы останетесь в Москве, и во всей Москве никто не будет играть в бирюльки лучше вас...
-- Спасибо и на том.
На горький звук ее голоса больной поморщился и промолчал.
-- Что ваши дочери, Нимфодора? -- начал он после долгой, тоскливой паузы.
Балабоневская встрепенулась и насторожилась.
-- А что вам до моих дочерей? -- спросила она с пугливою, сухою враждебностью.
-- Отличные девушки... больше ничего!.. Аня усиленно рекомендует мне, Нимфодора Артемьевна, жениться на вас... вы что на это скажете? Стойте! Стойте! что вы делаете?