Она -- оглупевшая, отчаянная, сладострастная -- лепетала:
-- За кого принимаю?! Вы -- Антон Арсеньев. Антон... что же нам -- вам и мне -- стесняться наедине между собою?..
-- Да... действительно!-- бешено вскрикнул он, и зубы его заскрипели.
-- Антон... Я вас знаю... Если вы бросаете меня, значит во мне самой нет уже ничего для вашего разврата... нечем мне больше вас удержать! Антон! не могу я вас отпустить от себя, не могу -- это смерти подобно! Антон! я унижаюсь, я на позор, на преступление согласна, я... Антон! Я покупаю вас себе! Нате вам их, нате... Они ненавидят вас, но я умолю, застращаю, силою заставлю, опиумом опою... Антон! не покидайте меня! Берите все, но покидать... нет... нельзя... не покидайте, Антон!
Антон смотрел на нее в упор, и в глазах его светился почти суеверный ужас.
-- Нет, ты страшнее, чем я думал...-- произнес он вполголоса со странным спокойствием, как бы про себя и как будто кому-то другому, а не ей, не Балабоневской.
По коридору послышались легкие шаги.
-- Оправьтесь же, -- сухо сказал Антон рыдающей Балабоневской.-- Варвара несет мне мой эмс с молоком... Совсем напрасно давать трагические спектакли пред горничною.
-- Спектакли! Спектакли!-- бормотала Балабоневская, глотая слезы и стараясь облагообразить красное, расплывшееся от волнения лицо.-- Он называет это спектаклями... О, Антон! Антон! Если есть Бог в мире, вы будете наказаны...
-- Утешьтесь, -- холодно возразил Арсеньев, -- я слишком хорошо знаю, что буду наказан, даже если Его и нет в мире... Входите же, Варвара! Ведь я слышу вас... Что за дурацкая манера топтаться у дверей?