-- Как куда, monsieur Бурлаков? Конечно, на юг, где покоятся великие апостолы... В Рим -- к Петру и Павлу, в Амальфи -- к святителю Андрею, в Салерно -- к святителю Матфею.
-- Так... так..-- кивал головой граф.
-- Эка вы, князь, "Бедекера"-то здорово вызубрили!-- захохотал чернобородый Бурлаков.
Князь посмотрел с неудовольствием, но смолчал: Бурлаков этот был человек, графу нужный, и имел при нем, что называется, droit d'insolence {Право наглости (фр.).}. Граф, впрочем, перестал кивать головою и слабо усмехнулся:
-- Не обижайся, Миша, Бурлаков -- всегда так... известный безбожник! А намерение твое похвально... да!.. Тем более, что не по казенной командировке, но на собственный счет... Это особенно... богоугодно. Тоже вот -- в Бари... следует тебе побывать: там покоится великий чудотворец Николай, наш русский национальный святой... Нам давно следовало бы владеть его мощами и перенести их в Россию... Я подавал проект... еще в тысяча восемьсот семьдесят пятом... но... у нас тогда мало думали об истинно важных вещах! Напрасно, напрасно. Между нами будь сказано: я убежден, что если бы мой проект был принят, то Россия не испытала бы вскоре потом стольких несчастий... Берлинский конгресс... ну и там прочее... на Екатерининском канале... В наказание было! да!..
Другой "субъект" был рыженький, маленький, мохнатенький, с огромным лбом, с умными и беспокойными серыми глазами под золотыми очками. Он походил на Достоевского и говорил на "о". По серенькому дешевому костюму видать было, что человек небогатый, так что Евлалии он показался -- и по лицу, и по платью -- странным в свите святошествующего сановника-самодура: персонаж как будт совсем из другой оперы. Представился он Евлалии просто:
-- Кроликов.
-- Одобряя составленный князем Михаилом Константиновичем маршрут, -- сказал этот Кроликов слабым, дребезжащим, семинарским тенорком, -- я лишь хотел бы предупредить его, как в некотором роде специалист по исторической части, против поездки в Рим. Ибо по исследованиям германских теологов можно ныне считать доказанным неопровержимо, что Петр и Павел не только не погребены в Риме, но даже, по всей вероятности, Петр в Риме никогда и не был...
-- Ну уж эта ваша тюбингенская школа!-- с неудовольствием возразил граф.
Между ними завязался спор. Бурлаков, с приятностью и не без наглости созерцавший красивую Брагину, перегнулся к ней через стол и сказал: