И опять в жидких нотах его надорванного голоса прозвучала та неопределенная, но убийственная язвительность, которая заставила Евлалию уже и в первый раз прислушаться с вниманием -- что это за странный, некрасивый и даже как будто неприятный, несомненно, дурно воспитанный, а интересный и, должно быть, серьезно крепкий человек.
-- Если вам не покажется очень скучным мое общество, -- Заговорил Кроликов, когда вдвоем с Евлалией оставил ресторан Квадри, -- то я позволю себе предложить вам: не пройдемся ли мы с вами -- благо дождь перестал -- хоть до Риальто? Рахиль Львовна сейчас еще спит, я уверен, и мешать ей не следует, ей силы нужны, -- так что у нас есть свободных верных двадцать минут. А я, говоря правду, действительно имею потребность и сам вам представиться, и вас себе представить... О вас мне много хорошего говорили!
-- В каком отношении?
-- Что материал вы прекрасный из себя представляете, и будто есть воля кое-что из себя вылепить...
-- Немного же!
-- Нет, -- серьезно возразил Кроликов, по нашим временам очень много... О времена наши тяжкие, бедные, скудные наши времена!
-- Мне Бурлаков сказал, -- помолчав, начала Евлалия, -- будто вы презираете высшее образование... правда это?
-- Нет, неправда, -- сказал Кроликов очень спокойно.
-- Однако вы бросили кафедру?
-- Я историю средневековой литературы читал, -- отвечал Кроликов после недолгой паузы.-- Как вы думаете, милая барыня, сколько в России граждан, которым нужна история средневековой литературы?