-- Выдавай нам царевых изменников!-- вопили горланы, -- чего их по тюрьмам возить? Мы своим судом справимся. Подавай, -- мы их в клочки разорвем!
Но вопль был уж неискренний и неуверенный, -- из задних рядов... Передние безмолвствовали и не напирали... Кони прибавили шагу. Карета легко покатилась под гору, на Моховую. Подготовленная охотнорядская бойня сорвалась сама собою. Повторить 1878 год не удалось. На отдельных лиц набрасываться не решились, не надеясь разобрать, кто участник демонстрации, кто -- просто случайный прохожий. Объявить войну всей встречной интеллигенции без разбора полиция не посмела или не захотела. Публику велено было не обижать. Ограничились криком в пространство. Молодым людям, похожим на студентов, курсисткам -- особенно евреям и еврейкам -- грозили кулаками и даже мясничьими ножами, рассыпая похабную ругань. Бурст вел Лангзаммер, как сквозь строй отвратительных слов, подлых взглядов и жестов. У него глаза налились кровью, и даже затылок стал красный, как кумач, но он понимал, что надо выдержать эту позорную муку, что достаточно одного ответного удара, даже слова, и злобное настроение толпы прорвется в звериную ярость.
-- Только бы дойти до университета... только бы до университета...-- ворчал техник себе под нос.-- Там -- наплевать... будем -- как в крепости.
Остатки демонстрации растаяли в кучку человек в пятнадцать, сплотившуюся около Бориса Арсеньева. Он -- бледный, но с гордо поднятою головою -- привлекал враждебное и опасное внимание.
-- Вон этому непременно следует кости переломать... Он у них главный... Речь говорил...
-- Энтот?
Детина, к которому переодетый агент обращал эти науськивания, -- дюжий молодой парень, в суровом переднике с черными пятнами непромытой крови, -- хвастливо и нагло заглянул в лицо Бориса, встретил его взгляд и -- замялся.
-- Поди, с левольвертом ходит...-- в конфузе пробормотал он.-- Убьет -- недорого возьмет...
Группа Бориса, сжавшаяся, настороженная, напоминала ямщицкую тройку, на которую в глубокоснежной степи напала и по следам за нею идет волчья стая. Кусать и рвать еще не смеют, но уже щелкают острые зубы, и, как свечи, горят жадные глаза. А ямщик не решается погнать коней во весь опор, потому что -- все равно не ускакать от волков по спотыкливым сугробам, только дашь зверям сигнал освирепеть и броситься. Бурст оглянулся на своих и нахмурился.
-- Малорослые и слабосильные все, -- пробормотал он, -- черт!.. Этаких -- и нехотя, из озорства одного, поколотят... Один Борька да Работников на людей похожи... Подождите, Рахиль... Надо усилить наш арьергард... Я там теперь нужнее.