-- Да, но нам, женам, и отвечать так не о чем: у нас почти никакого своего -- "не твоего" -- дела нет... по крайней мере, вас, мужчин, настолько интересующего, чтобы спрашивали...
Георгий Николаевич смотрел на жену глазами, в которых светилось глубокое хорошее чувство, готовое сказаться сильным порывом искренности. Но он мялся, кусал губы...
-- Уж если говорить всю правду, -- признался он, опуская глаза на узоры ковра и румяный, как маленький ребенок, -- то надо каяться до конца: я, Лаля, и сейчас тебе все налгал... Бранить меня действительно бранят, -- только не в "Допотопных ведомостях", но в "Передовых известиях", а "Допотопные"-то восхваляют, и это мне горше первого... Я именно эти вырезки и читал потихоньку, когда ты поймала меня в вагоне...
-- Поймала? Хорошее словечко для взрослого мужчины! А, впрочем, поделом: не прячься от жены с такими пустяками, как мальчишка!
-- И я...-- продолжал Брагин, сумрачный и унылый, -- оказываюсь виноват пред тобою кое в чем похуже лжи... Когда ты спросила у меня вырезку, я тебе вместо настоящей другую подсунул... Это уже маленьким подлогом называется.
Евлалия вспыхнула заревом.
-- Ну вот видишь, Георгий! вот видишь!.. Разве же это хорошо? Разве можно? И какая цель? зачем? зачем?
Писатель сокрушенно вздохнул.
-- Уж очень стыдно стало, что меня и так гнусно ругают, и так подло хвалят... Боялся, что ты прочтешь -- и станешь дурно думать обо мне...
-- Нет, знаешь ли, ты просто невероятный человек! Да неужели же я вышла бы за тебя замуж, если бы мое мнение о тебе могло пошатнуться под впечатлением каких-то случайных, Бог знает чьих, статей?