Da knixest du hoeflich den hoeflichsten Knix *.
* И тут мы холодно сказали друг другу "Всех благ!" И тут ты вежливо приседаешь в самом вежливом реверансе (нем.).
Ho -- какая разница в настроении! Юношеские сердитые слезы о первой неудачной любви в ожидании нового счастья, кокетливая хандра пополам со смехом, уязвленная, но не убитая, а, напротив, пришпоренная первым разочарованием жизнерадость,-- и ядовито спокойное отчаяние сорокалетнего человека, закрывающего насквозь прочитанную книгу любви, как баланс обанкротившейся фирмы: "С этим покончено!"
Так мог бы писать Дон Жуан, когда, состарившись, заключился в картезианском монастыре и, глядя на Бога, в которого не верил, холодно твердил себе: "Memento mori!" и на каждое воспоминание лукавой жизнерадости откликался презрительным -- "vanitas vanitatum et omnia vanitas!" Драма гейневского юноши -- печальная частность в красивом явлении человеческой любви, стихотворение Бальмонта -- обобщение всей ее трагедии, последний беспощадный итог.
"Какой чудный текст для дуэта!" -- сказала мне, прочитав "В морях ночей" одна русская артистка... Да, но где Бетховен, который напишет музыку? Стук разрушенной, вылинявшей, выпустошенной любви должен звучать еще страшнее стука судьбы в Девятой симфонии.
И вот так-то, по скале разочарований и умертвий, шаг за шагом, поднимаются "Злые чары" к богоборческим воплям "Амулетов из агата". О двойственном боге в них я уже говорил. "Поговорим о проклятиях",-- как сказала бы Монелла Марселя Шваба. Тургенев когда-то хорошо заметил, что, собственно говоря, всякую молитву можно перевести на простой язык наивною просьбою: "Господи, сделай так, чтобы дважды два было не четыре, а пять!" Богоборчество людей мистического образа мыслей, которые деятельностью "Великого Архитектора" природы весьма не довольны, но отрицательных успокоений материалистического мировоззрения принять не желают, легко резюмируется подобною же трагикомическою формулою: ненавижу и проклинаю, что дважды два четыре, а не пять! Бальмонт в ряду поэтов красиво отличен благородною искренностью мысли, не боящейся боевых ран, не стыдящейся родимых пятен и не стремящейся к украшению чрез притирания, белила и румяна. Он решительно не способен ходить в прокатном костюме, гримироваться и брать взаймы чужую музыку, чтобы изящнее спеть о собственном чувстве. Его слово прямо, наивно, бесстрашно, совершенно чуждо условных лжей и ложных стыдов. В своих наивностях он часто способен рассмешить среди серьезнейшей мысли, и нисколько не боится быть смешным, и ни за что не отступится от смешного образа, если он вырвался из уст его как логическая последовательность творческой мысли. Поэтому Бальмонт -- воистину, enfant terrible и преопасный союзник во всякой полемике, недоговоренной и дурно обоснованной, которая, чтобы затушевать логически слабые шансы свои, нуждается в громе многозначительных фраз, в статуарных позах, в мрачных декорациях, в поднятии на котурны. Романтический каинизм ни за что не согласится, будто все его вопли сводятся к негодованию, зачем дважды два четыре, а не пять, и, подекламировав малую толику, утопить-таки обидную формулу в красивых трубных звуках мощных и зловещих проклятий. Бальмонт же с полною откровенностью так прямехонько и буквально и заявит, что -- да, именно, недоволен тем, зачем дважды два четыре, а не пять, зачем ослы кричат, а не поют, и комары в воздухе роятся, и в ров иногда свалиться можно... Трудно не улыбнуться, когда поэт капризно протестует в своем "Огречении":
Я двуутробок не люблю
Я не хочу гиппопотамов...
Не люби и не хоти, пожалуй,-- да вот есть они на свете, двуутробки и гиппопотамы, и -- что же с ними поделаешь, куда, их денешь, будь ты хоть тысячу раз Бальмонт? Дважды два четыре, а двуутробки и гиппопотамы -- эволюционный факт, против него же не попреши, козырь его же не покроешь.
Материалистическое миросозерцание могло бы успокоить Бальмонта указанием, что двуутробки и гиппопотамы не вечны,-- останки предпотопности, они обречены на вымирание, а прогресс человека как царя земли ускоряет их гибель. Так что, если К.Д. Бальмонт понатужится прожить лет двести, то встретить на земном шаре двуутробку или гиппопотама ему будет столько же затруднительно, как сейчас -- познакомиться с плезиозавром или пещерным львом. Но ведь в том-то и дело, что эволюция для каинита не утешение: ему покажи мистический фокус и луну сейчас, вот сейчас в окошко подай!