"Я" этой цитаты -- не кто иной, как И.С. Тургенев!
Я не Белинский, г. Читатель -- не Тургенев, но и г. Андреев -- не Бенедиктов, так что пропасть между моим и г. Читателя о нем суждением заполняется даже гораздо легче, чем в тургеневском примере. Не менее всех читателей, как с малой, так и с прописной буквы, уважаю и чту огромный талант, создавший десятки превосходных поэм живой действительности, ценю и люблю искреннего и вдумчивого художника в проникновениях "Большого шлема", "Воли", "Жили-были", "В темную даль", "Вора", "Губернатора", "Христиан", "Призраков", "В тумане", "Сергея Петровича", "Василия Фивейского". Но -- с грустью отхожу от "литературного Мейербера": очень умного, ловкого режиссера-механика и художника-купца, в неразборчивой смышлености потрафляющего сильным талантом на спрос слабых людей, на рынок малокультурный, с задержанным развитием, но самовлюбленный, а потому и искренно счастливый всякою встречею с авторитетно-громкою фразою, которая дает эффектное толкование его себялюбивой бездеятельности, подсказывает крикливые извинения его вырождению и громозвучные увертки его попятности. Г. Андреев, начав литературную жизнь свою удачным подражателем Чехова, теперь разрушает чеховское разрушение, внушая призрачные сомнения и строя красивые лазейки, чтобы отлынивать от общественности, тем самым слабнякам, трусам и импотентам, которых безволие, бессилие, органическую недвижимость и нехотение Чехов страшным словом своим растоптал в навозе пошлости. Бессилие пошлости, раздавленной и даже не барахтающейся, было мучительно жалко. Бессилие пошлости, обучившейся, извините за выражение, "шебаршить" словами и лукаво маскироваться в трагический рев запугивающих безвыходностей,-- мелодраматический апофеоз рожна, против коего не можно прати,-- театральное возведение в идеал ругающегося и удирающего от жизни слабняка,-- пассивная присяга смерти, как царице мира,-- прославление мнимых побед бессознательного над разумом человеческим и механики фатума над расширением прогресса,-- весь этот арсенал г. Андреева как творца "философских" драм, как сочинителя "Фаустов для малограмотных" слагает собою явление глубоко печальное, а иногда ("Тьма", "Записки") и препротивное.
"Последний мятеж против всех установленных "сутей", как называет творчество г. Андреева г. Читатель, имеет смысл, когда он начинается с ближнего и осязательного конца. "Тьма" -- наглядное тому свидетельство. Что воевать с отвлечениями вне времени и пространства "установленных сутей", которые к тому же давным-давно завоеваны, и, что бы ни говорил г. Читатель, только малое и ленивое образование может считать войны эти новостью, а вечное пережевывание причин к оным занятием важным, многозначительным, философским! С "установленными сутями" не от мира сего и "высшего порядка" -- дело ясное: во что веришь, то и есть, во что не веришь, того нету. А вот на углу стоит установленная реальная суть с озверелым сердцем в груди, с тесаком у бедра и револьвером у пояса. И -- увы! -- пред этою-то, казалось бы маленькою, но весьма установленною житейскою сутью -- "последний мятеж" "Тьмы", типический мятеж Леонида Андреева, спасовал столь жалостно, что даже сама суть смутилась пред лицом неожиданного торжества своего и -- устами пристава -- сказала "последнему мятежу":
-- Стыдно-с! Что о вас товарищи подумают? Нехорошо-с.
Если "Тьма" -- мятеж, то разве вроде "лежачего бунта", как он описан в "Лете" Максима Горького.
"Выведут мужика-то в поле, поставят к сохе -- айда, работай такой-сякой сын! А народ падает ничком на землю и лежит недвижно... Подымут мужика, поставят на ноги, а он опять валится. Так и отлежались".
Но после мужицкого лежачего бунта -- "днями летними люди жили, как зимнею ночью: все до крови битые и кровно обиженные, прятались друг от друга, зазорно было видеть скорбные человечьи глаза-то!"
Интеллигентский же лежачий бунт, как известно из "Тьмы", остался величественно сидеть в спальне проститутки, без штанов и над опрокинутым ночным горшком, но с гордо поднятою главою,-- в таинственном безмолвии... Suum cuique! {Каждому свое! (лат.) } Ну... и тут опять много надо сказать, чего не скажешь, многое назвать своими словами, для которых у русской газеты языка нет. С Зевесом-то и даже с Фатумом -- кто не горазд воевать? Ты повоюй с Сквозник-Дмухановским, Скалозубом, Загорецким, Свистуновым, Держимордою...
Давным-давно ни о ком не писал я так много, как о г. Андрееве -- по вызову г. Читателя. Расставаясь с темою, питаю надежду, что -- надолго, так как о прошлом и настоящем г. Андреева я сказал, кажется, все, что мог и почитал долгом сказать, а будущего еще не накопилось. Г. Андреев успел уже после "Анатэмы" сочинить какую-то "Анфису", о которой петербургские газеты пишут кисло, но я "Анфисы" не читал, а газетным кислотам верю столь же мало, как и сладостям. А затем -- конец и точка.