И -- как надоело все это уже, по совести говоря! Мир живет, движется, достигает. Каждый день оглашает какую-либо новую культурную победу человечества. Сегодня -- открыт Северный полюс, завтра -- завоеван воздух, в Персии -- конституция, Испания кипит, как котел. Земля и люди, н^ка и жизнь, политика и общество, государства и народы в борении прогресса полны страстными трепетами взаимных насущных интересов. А у нас -- все плаксивый монотонный вой ленивой скуки, настолько необразованной и близорукой, что кроме себя самой она ничего и рассмотреть-то не в состоянии, но настолько самодовольной, что невежество и слепоту свою принимает за философский пессимизм. И вот -- сегодня: загасим огни и полезем в "Тьму"! завтра: не стоить жить, потому что нет свободной воли, а есть Некто в сером! послезавтра: дележная копейка бессильна, стало быть, социалистическая утопия -- ерунда!..
В последнее время Леонида Андреева в печати часто называют нигилистом. Нет, эта кличка не по шерсти, так как дает повод к историческому смешению. Русский нигилист, начиная Базаровым и кончая Чеховым, был научным и строго логическим отрицателем вековых априорностей. Тщательным научным анализом изучал он и то, что он отрицает, и то, ради чего отрицает. Из "нет" нигилистов вырастали возможности новых "да", в разрушении возникало творчество. Сила разрушающая была силою творящею. Какой-нибудь Писарев был не только по инстинкту и невольным строителем следующего поколения, но очень хорошо понимал, что минус на минус дают плюс, и что он, нигилист, работает на положительную культуру. Что же в этом похожего на творчество г. Леонида Андреева, априорное от аза своего до ижицы,-- отрицающее "что-то во имя чего-то", без знания, без исследования, вне конкретных условий, без нового идеала, без живой цели, а так -- куда-то в пространство и "вообще"? Не в обиду будь сказано, но -- чем дальше пишет г. Андреев, тем больше обозначается в нем родственное сходство с "Мыслителем", но не Родэна, а Антона Павловича Чехова. С тем тюремным смотрителем Яшкиным, который начинал процесс мышления отрицанием знаков препинания, а кончал:
-- Все на этом свете лишнее... И науки, и люди... и тюремные заведения, и мухи, и каша... И вы лишний... Хоть вы и хороший человек, и в Бога веруете, но и вы лишний...
Андреев-Яшкин отрицает, а читатель-Пимфов в такт покрякивает, с любопытством выжидая, дойдет ли тот сегодня "до сотворения мира и иерархии". Но уже без прежнего огорчения и страха, потому что привык и хорошо знает, что: "Я ведь это так только... для разговора!.." Нет, нет! Какой нигилист г. Андреев!" Совсем другой закал, иная порода... Нигилизм вырастил и воспитал могучую гордость "человекобога", так тонко, хотя и полемически, понятую Достоевским. Г. Андреев идет совершенно обратным путем. Поэму за поэмою пишет он -- в развенчание свободной воли как основной силы и божественной искры в разуме человеческом,-- поэму за поэмой слагает в суеверном страхе, во славу непобедимому могуществу Предопределения. Он не нигилист, а провиденциалист, и, как ни дико прозвучат мои слова, я не удивился бы, узнав в один странный день, что Андреев вдруг, например, взял да принял католичество. Его Некто в сером, завершенный теперь Стражем железных врат уже в окончательную деревянность,-- пугало совершенно ксендзовского ритуала. Очень уж боится г. Андреев, а, боясь, пробует стращать и других: авось, мол, за компанию-то дрожать веселее...
А, впрочем, может быть, и тут тоже по-яшкински: "Ну-ну! Я ведь это только так... для разговора... Только это было бы уж очень стыдно. Так стыдно, что о подобной возможности даже и думать не хочется..."
II
Нашел в "Од<есских> н<овостях> перепечатку из интервью, в котором г. Леонид Андреев выражает свое недовольство мною: "С некоторого времени Амфитеатров стал неодобрительно и зло (?) отзываться обо мне, причем в этих отзывах я не могу не усмотреть известной предвзятости".
Первая половина жалобы верна. Я могу даже определить время, с которого стал отзываться об Андрееве "неодобрительно и зло".
1. С тех пор, как он перестал писать, а начал мазать, к одному торопясь, чтобы завалить неразборчивый и взбаламученный русский художественный рынок возможно большим количеством названий.
2. С тех пор, как в спешном и неряшливом мазанье этом печальная последовательность отвратительной "Тьмы", фразерских "Черных масок" и скучнейше-риторского, азбучно-резонерского "Анатэмы" обнаружила, что за голым "пессимизмом" г. Андреева не стоит решительно никакой идеи, кроме рабского животного страха пред смертью, того первобытного страха, который создает попятные движения цивилизации -- суеверие и богов. Последние произведения г. Андреева -- школа унизительной реакции человеческого духа, "клуб самоубийства"... впрочем, без самоубийц.