Plaudite al signor!
Хороший реалистический талант забил в себе г. Леонид Андреев "дансами макабрами" своими, и жаль мне его смертельно -- жаль на всей высоте славы его. Все "Фаусты для малограмотных", им производимые,-- шпаргалки-однодневки, живущие лишь до повышения малограмотности в грамотность и до знакомства с Фаустами, Каинами, Манфредами, Гамлетами и пр. настоящими. А вот "Большой шлем" г. Андреева будет жить долго -- наверное, переживет и самую игру-то карточную, из которой "большой шлем" вылетел в жизнь скептическим символом насмешливого счастья. А вот "Христиане", "Губернатор" -- живут.
Проверяя свою "предвзятость", остановлюсь еще на "Семи повешенных", о которых я тоже не писал, признаюсь, именно потому, что боялся предвзятости. Вот в чем дело. В этом замечательном рассказе у г. Андреева есть чудные, захватывающие страницы, силы потрясающей, полные догадки поразительной, Толстого достойной. Но, когда знаешь, о ком идет речь, действительность становится портретами между тобою и воображенным творчеством автора и расхолаживает тебя своею простотою, отсутствием "литературы", которой в "Семи повешенных", как и во всяком воображенном обобщении, не может не быть и имеется достаточно. Г.А. Лопатин, который сам был приговорен к смертной казни и получил ее замену Шлиссельбургом вопреки не только своему ожиданию, но и своему желанию, высказал по прочтении "Семи повешенных" замечательно глубокую оценку, что тут прекрасно написано, как разные люди боятся казни, готовятся к казни, принимают казнь, но -- между людьми этими он не видит ни одного революционера. А между тем Андреев уверяет и, надо думать, сам вполне уверен, что трое из пяти казнимых мужчин -- истинные и непременные революционные типы. Наблюдать Леонид Андреев вообще ленив и давно забросил это дело, а воображение его, чуть вступит на площадь революции, всегда спотыкается. Несколько дней тому назад посетил меня человек, из рассказа которого о вынужденной ночевке в публичном доме г. Андреев взял фабулу своей "Тьмы", немного описав в ней и его наружность. Говорил я с этим крепким, грозным, последовательным человеком и только изумлялся, каким процессом мысли мог он переродиться для Андреева в того крикливого и глупого неврастеника, который в "Тьме" пляшет с проститутками танец разбитой вазы, орет пошлые невегласи о плохих и хороших и приглашает человечество затушить огни и лезть в тьму.
В интервью своем г. Андреев жалуется:
-- Моя "Анатэма" еще не увидала света, а ее разделывают под орех.
"Од<есские> Нов<ости>" сделали к фразе этой такое примечание: "Что касается г. Амфитеатрова, то к нему упрек в "разделывании под орех" до ознакомления с пьесой не может, конечно, относиться. Вся статья его об "Анатэме" вылилась под непосредственным впечатлением только что прочитанной драматической новинки".
Прибавлю, что -- художественно прочитанной, так как читал мне "Анатэму" не "кто-нибудь", а П.В. Самойлов.
Тем не менее я сомневался, следует ли мне печатать строки, занесенные в "Записную книжку" после этого чтения, прежде чем "Анатэма" будет поставлена на сцене и увидит свет в "Шиповнике". Я тогда еще не обратил внимания на то обстоятельство, что в это время "Анатэма" уже вышла в свет театральным изданием "Театра и искусства" и, следовательно, за мною было уже нормальное право критики, о наличности которого я только еще не знал. Но по некотором размышлении я решил, что следует, потому что "Анатэму", в течение чуть ли не целого года усердно трепавшуюся пестрейшею гласностью, отнюдь нельзя уже считать авторскою тайною, да и вообще г. Андреев из писаний своих тайн не делает. С того момента, как садится он к письменному столу и кладет пред собою чистый лист бумаги, до того момента, как лист этот превращается в лист печатный и поступает в магазин для продажи, каждый штрих андреевского пера оповещается почтеннейшей публике последовательностью рекламных заметок, интервью, цитат из "будущего" и т.д. Содержание "Анатэмы" было рассказано чуть не десять раз не только в специально-театральной, но и в общей печати, детально, с выписками, с характеристиками действующих лиц, проходящих идей и настроений. Даже хмурая кадетская "Речь" не жалела в течение лета места для заметок об "Анатэме", и еще вчера видел я в ней (от 14 сентября) преогромные куски пролога и эпилога, перепечатанные, конечно, не без ведома владельца рукописи и во всяком случае без его протеста. Словом, предварительное осведомление об авторских работах теперь в новой сборничной литературе -- мода всеобщая, а г. Андреев был и есть ее -- не знаю, начинатель ли -- но бесспорно всероссийский чемпион. Вот почему я не ощущаю ни малейшего угрызения совести за то, что с своей стороны осведомил моих читателей об "Анатэме" под свежим впечатлением самойловского чтения. Когда же мне было о нем говорить, как не в выгоднейших для него условиях, при которых только я мог с "Анатэмою" познакомиться? Русского спектакля я не увижу, а, может быть, и печатного текста "Анатэмы",-- не попали же мне до сих пор в руки "Дни нашей жизни"! Артисты русские, да еще такого калибра, как П.В. Самойлов, в нашу итальянскую глушь забредают не часто. Стало быть, единственное огорчение, которое мог вынести г. Андреев из моей заметки, это -- что пьеса мне не понравилась, и --
Когда вы, полные восторженной хвалою,
Поднявши очи к небесам,