А дело было так. Почти все тайные проститутки Ржанова дома, прячась за дозволительное ремесло, называли себя "конфетчицами". Так и та, которую описывает Толстой. Уже знакомый с местным значением "конфетчицы", Лев Николаевич спросил ее довольно строго о "добавочном промысле". Та замялась, застыдилась. Тут вот и вмешался сердито хозяин квартиры со своею злополучною "проституткою". Свои ответные нравоучительные слова Толстой приводит тоже в том виде, как ему хотелось бы сказать и как он потом надумал, что хорошо было бы сказать. Тогда же он сказал что-то гораздо короче и проще, вроде того, это, мол, зачем вы обижаете ее таким грубым словом? На это хозяин обстоятельно объяснил, что говорит не для обиды, но потому, что мнимая "конфетчица" - билетная: она сдуру солгала, а он боится, не быть бы ему за ложное показание жилицы в ответе пред начальством. Ведь в ту первую перепись народ нас, счетчиков, упорно считал, увы, за какой-то новый негласный вид полиции.
"Студент, улыбавшийся перед этим", который "стал серьезным" от толстовской речи, - это Е.В. Пассек. Этот флигель переписывал он. Лев Николаевич, помнится, тут сделал один из немногих своих опытов составления квартирной карточки, но скоро бросил и вышел, видимо, расстроенный и сконфуженный.
Вообще, Льва Николаевича нелегко было переубедить, когда факт сложился в его представлении в образ, ему полюбившийся. В статье "О переписи в Москве" есть эпизод, относящийся ко мне: "Я видел, как счетчики-студенты записывают свои карточки. Он пишет в ночлежном доме на нарах у больного. "Чем болен?" - "Воспой". И студент не морщится и пишет. И это он делает для какой-то сомнительной науки".
Случай такой был, но мне эту страницу всегда совестно читать, потому что в действительности-то не было тут никакого не то что самоотвержения "для науки", а даже просто мужества. А дело в том, что я в этот день, переписав квартир двадцать пять, совершенно одурел и работал уже чисто механически. Идея "воспы" осветилась в моем уме гораздо позже, чем когда я "воспу" записал: уже за дверью, на "галдарейке" (эта однокомнатная квартирка двух сдельно работавших сестерпапиросниц не была "ночлежною", и больной мальчик лежал не на "нарах", а на койке, - Толстой ошибся), когда Лев Николаевич стал горячо хвалить меня...
Я откровенно признался, что хвалить не за что: если бы я знал, какую прелесть обрету, то ни за что не пошел бы напрямик, без предосторожностей. Но Толстому понравилось, чтобы было так, как ему показалось хорошо, и так оно и осталось в его статье. Сам он во время этой сцены был в комнате. Как сейчас, вижу его в черном тулупчике, обшитом серым барашком, и Пассека в темно-коричневом пальто, стоящих у дверей с бледнеющими лицами, странное выражение которых я понял, только когда мы вышли и посыпались вопросы. Оба они страх перепугались за меня, что заражусь, но ничего, микробы меня не взяли, как-то обошлось... А выходит, графиня-то все-таки была права!
Еще одно местечко в "Так что же..." заставляет меня улыбаться, но уже не с конфузом, а с умилением: "В первый назначенный день студенты-счетчики пошли с утра, а я, благотворитель, перешел к ним часов в 12. Я не мог прийти раньше, потому что встал в 10, потом пил кофе и курил, ожидая пищеварения".
"Клянусь четой и нечетой": взвел это на себя Лев Николаевич. Аккуратнейше приходил к 10 часам, родил в 10 с половиною и возвращался около двух. А это уж так написано - для вящих бичей и скорпионов на себя за "барские привычки".
4
Может показаться странным и почти невероятным, что скажу, но мне редко случалось видеть, чтобы человек так неумело и неловко входил в "среду", как Лев Николаевич, очутившись пред "злой ямой" Ржанова дома. Великий знаток "народа" в крестьянстве, здесь он, по-видимому, впервые столкнулся с новым для него классом городского пролетариата низшей, подонной категории. Этот "народ" не только ужаснул его, но на первых порах, заметно, показался ему противен, и не сразу Толстой приучил себя к нему по чувству долга, через силу. Помните? "Было жутко, что я скажу, когда меня спросят, что мне нужно".
И когда какая-то баба в самом деле злобно крикнула ему: "Кого надо?" - он, "так как мне никого надо не было, смутился и ушел". Следует ряд мыслей, впервые пришедших Толстому в голову по поводу впервые увиденных им картин. Деревенский свежий барин-землянин Левин впервые увидел городское дно и растерялся.